— Знаю. Парнем еще помню вас. Бо-о-ош, проклятая, — столкнула она с пути коровенку, — коза и только! Кружку молока в день дает!
— Бывают и такие, — согласился он и добавил: — а я вот вас никак вспомнить не могу.
— Не мудрено, я ведь тогда сопливой девчонкой была. Вот гляньте, — она ткнула рукой в потолок, — ночью звезды можно считать. И так вся крыша. Эх, не я — волк, каждый день свежим мясом питалась бы! Господи, как все это надоело!
— Что «все»?
— Козы в коровьих шкурах и…
— Что еще?
— Каждый раз начальству заплаты показывать.
— Ничего, будет и на нашей улице праздник, выше…. — Он не успел произнести «голову, сестренка», как растянулся на полу, распластав руки. — Эх!
— Растяпа! — воскликнула Сайера и подбежала к нему. Помогла встать, оглядела со всех сторон и приказала: — Идемте, в таком виде вам нельзя показываться в кишлаке, раис. — Проворчала: — И такого растяпу Марьям семь лет ждала!
— А вы не ждали б? — спросил он.
— Не знаю.
Она привела его в небольшую комнату, где было тепло и пахло свежим молоком. Посреди ее на большом пне стоял сепаратор, ручку которого крутила женщина одних лет с Сайерой.
— Вот, Шарафат, — сказала Сайера, пропуская Муминова вперед, — новый раис пришел познакомиться с фермой, и надо же, не повезло, поскользнулся, бедняга. — Муминову казалось, что она продолжает говорить с ним по-прежнему с насмешкой. — Помоги в порядок его привести, а то ведь стыд и срам, а?!
Муминов поздоровался с Шарафат, та ответила, схватила пустое ведро и вышла за дверь. Вид у председателя был жалким. Не только шинель, но и брюки и сапоги порядком вымазаны. Вскоре пришла Шарафат и поставила ведро на буржуйку:
— Уйдет чистеньким, Сайера. Не позволим, чтобы новый председатель ушел недовольным нашей фермой, а то ведь он больше не заглянет сюда.
«Языкастые бабы собрались тут, — подумал он, — может, и Марьям такая же, когда другой мужик под руку подвернется».
С фермы Муминов ушел, когда солнце было уже высоко. Тусклое, оно казалось завернутым в белую бязь. Муминов шел по тропке мимо заснеженных полей, окруженных стеной камыша. Арыки, по которым к ним в конце весны должна была прийти вода, поросли густой осокой, мостки, переброшенные через них, кое-где сломаны. Сделав большой круг, он вышел с другого конца кишлака и наткнулся на кузницу, возле которой лежали железки, обода колес арб. В окне стекол не было, и Муминов заглянул вовнутрь. В кузнице царил полумрак, кое-где сквозь щели пробивались лучи солнца, и в их полосах висела густая пыльная паутина. Было ясно, что здесь человека не было давно. Печь развалилась а с горна кто-то содрал мехи. И от всего увиденного все больше и больше грустнело его лицо, а то, что за все это время он не видел ни одной души в поле, вызвало злость. «Ну и народ, — думал он, сжимая кулаки, — да за такое отношение к делу расстреливать мало! Под трибунал!» Хмурый, уставший и голодный он вошел в контору. Поздоровался с Ниязом и с табельщицей:
— Ассалому алейкум!
— Ваалейкум. — Нияз встал из-за стола и за руку поздоровался с ним. Повернулся к девушке. — Вот и раис появился, Кундузхон, а вы волновались. — Спросил у него: — Ну, брат, где был, что видел?
Муминов присел на табуретку у стола Нияза и после некоторого молчания произнес:
— Везде был, но никого не видел, к сожаленью. — Добавил зло: — Дехкане испокон веков и зимой находили себе дело, а сейчас, видно, изменили этому правилу!
— Требовать некому, да и холодно, раис, — сказал Нияз.
— А когда в это время было тепло? — спросил Муминов. Его начал раздражать спокойно-равнодушный тон Гафурова. — На полях ни души. Только на ферме женщины вертятся, и то, видно, потому, что скотина — живое существо, внимания к себе требует. Безобразие!
— Побереги нервы, Тураб, они еще пригодятся тебе, — посоветовал тем же тоном Нияз и кивнул в сторону табельщицы: — Знаешь ее?
Муминов с удивленьем глянул на него, мол, я тебе о чем говорю, а ты…
— Кундузхон, старшая табельщица и секретарь председателя в одном лице.
Муминов улыбнулся, подумав: «Хитер ты, вовремя успеваешь напомнить, что перед женским полом нельзя выходить из себя». Сказал вслух:
— Очень приятно.
— Вот это другой разговор, — рассмеялся Нияз. И добавил серьезно: — Безобразие, конечно, Тураб, что дехкане не работают. Надо бы их собрать и поговорить по душам.
— Назначим собрание на четыре часа, — произнес Муминов. — Чтобы потом, до темноты, люди успели справиться с домашними делами.
— Думаю, что к этому времени Кундузхон успеет обойти все дома в кишлаке, — кивнул Нияз.
— Можно идти, Нияз-ака? — спросила она, привстав.
— Сначала чайку заварите нам, сестренка, видите, раис совсем продрог, трясется весь.
Кундузхон налила в фарфоровый чайник кипятку и поставила его на стол Нияза. Подала пиалы.
— Я пошла! — Девушка выбежала за дверь.
Зимние дни в Джидасае коротки. К четырем часам, когда колхозники стали собираться, солнце уже опустилось так низко, что, казалось, оно сидит верхом на гребне далекого Кугитанга. Похолодало, землю опять стало стягивать тонким ледком.
