Он дал задание бригадирам, Ниязу, условился встретиться с ними вечером в конторе и ушел домой. Позавтракал — выпил несколько пиал чая и съел половину ячменной лепешки, хотел было поспать, но сон что-то не шел, и он, собравшись, вновь стал обходить поля колхоза, не зная пока — зачем, но веря, что потом придет к нему нужная мысль, которую он и выскажет вечером. Где-то он шел по проторенной тропе, а где-то — напрямик через тугаи. Поля колхоза еще и до войны поливались из родников, которых в тугаях было немало. В некоторых местах они образовывали небольшие озерца. Люди прокапывали от них арыки и направляли воду на поля. Муминов помнил, что еще в то время колхозники собирались брать воду из самого большого озера — Айгыр-куля, который бог знает когда образовался чуть повыше кишлака, в широком сае. Вокруг него густо рос камыш, ручей, вытекавший из озера, шумливо бежал в сторону реки Сурхан. Собирались, помнится, тогда сделать деревянный желоб, чтобы перебросить его через глубокий овраг, который отделял озеро от низины тугаев. Муминов прошел к озеру и увидел, что оно было, как и прежде, многоводным, полным до краев, а ручей все так же спешил к реке. Муминов внимательно исследовал овраг. Он был глубоким, и если его завалить землей, сделать насыпь, а по ней прокопать арык, проблема воды для Джидасая на ближайшие два года была бы решена.
Вечером собрались в конторе. Первым стал докладывать Туракул. Он работал в колхозе бригадиром первой бригады, его же люди избрали вожаком и «фронтовой». Человек добросовестный, справедливый, он был из тех джидасайцев, которые не прятались за спины других, работали в полную силу и никогда не жаловались на неудобства.
— В моей бригаде, раис-бобо, — сказал он, — почти все не вышли на работу по уважительным причинам. Возьмем Икбал-холу. Самому старшему ее сыну тринадцать лет. И она с ним поехала на мельницу, повезла семь килограммов курмака. Тоже ведь нужное дело… Или взять Ахмада-ата… Трое его сыновей погибли, а внуков, дай боже! В доме ни полена дров, ни одной штучки кизяка. Ушел в тугаи, чтобы срубить несколько кустов джиды. Не натопишь дом, замерзнешь! Или еще…
— И у меня в бригаде, Тураббек, — сказал хосилот, — уважительные причины. У тетушки Гульзода телка пропала, не вернулась со стада, всю ночь искали и только под утро нашли в тугаях. Хорошо еще волки не задрали телку! Холсаид-тога, оказывается, еще до собрания уехал вчера к родственнику в Юрчи. До сих пор не вернулся…
«Домашние дела всегда неотложные, — думал Муминов, слушая бригадиров, а потом и Нияза, — и они в любое время дня и ночи не кончаются. Дров нарубить — дело, камыша принести пару снопов — дело, корову в хлеву запереть — дело, а уж о том, что приготовить ужин, раздобыть немного муки, чтобы испечь утром лепешку-катырму, подготовить в очаге углей для сандала на ночь — и говорить нечего. Значит, чем-то нужно поступаться, иначе колхозные дела останутся в стороне».
— Даже не знаю, что и делать, — произнес хосилот, видя, что председатель молчит слишком долго. — Заставлять людей — жалко, люди ведь, и за колхозные дела душа болит. К тому же были б они одеты и обуты как следует, а то ведь одни лохмотья, что халаты, что чарыки. Всю войну кое-как сумели уберечь их от болезней и других напастей, хотя мучались от голода, а сегодня, в мирное время не можем себе позволить жестокость.
— Жестокость нельзя, уговоры не помогают, — произнес Нияз, — а работать надо. Вот и ломай голову, как быть.
— Ладно, — кивнул Муминов, — будем думать. Завтра всем собираться там же. А сейчас пора по домам…
Ночью он пошел к кузнице, взял кусок рельса, который приметил еще накануне, нашел немного ржавой проволоки и железку, похожую на монтировку. Притащил все это к чинаре, что росла на горке в центре кишлака, рельс повесил на толстый сук. А утром, чуть свет, над Джидасаем понеслось громовое «динь-бом, динь-бом», от которого нельзя было спрятаться ни под каким замком, ни за какими стенами. Гадая, где бы это поблизости от кишлака мог загореться прошлогодний сухой камыш, люди повалили к чинаре, а потом останавливались в растерянности. Сверху было видно далеко вокруг Джидасая, но нигде не горело. Однако председатель колхоза колотил железкой по рельсу с таким отчаянием, точно вымещал на нем свою обиду или злобу. Казалось, что рельс этот — источник всех бед кишлака.
Сначала люди не разобрались, в чем дело, а когда поняли, что Муминов таким образом решил заставить всех выйти на работу, покачивали головами, прицокивали языками, а от «динь-бом» звенело в ушах и было ясно, что председатель не скоро перестанет стучать по рельсу. Уже и старухи собрались вокруг чинары, расспрашивая, что случилось и почему такой шум в такую рань. Наконец Муминов бросил железку на землю и громко сказал:
