— Так будет каждое утро, товарищи, пока вы не поймете, что надо работать. Если будет необходимо, я не устану греметь рельсом весь день и всю ночь. Колхоз нужен нам всем, товарищи. И дел у нас у всех дома по горло, но ведь и общественные дела — наши. Домашние будем делать вечерами, а днем, будьте любезны — в поле. — Закинув за спину кетмень, он пошел в сторону фермы, люди расступились и медленно, один за другим, последовали за ним, забегая по пути домой, чтобы захватить кетмени и лопаты.
Нельзя было похвастаться итогами первого дня работы, но все же большинство джидасайцев приняли в ней участие. Ребятишки приехали на ишаках с хурджинами на ферму, Муминов и еще несколько мужчин грузили на животных навоз, а в поле их ждали трое семнадцатилетних парней. Они вываливали из хурджинов навоз, а в перерывах очищали близлежащие арыки от травы. В последующие дни уже стало правилом поутру бежать на работу.
Муминов все время пропадал среди колхозников, выполнял самую тяжелую работу. Тревога за общее дело, ответственность за судьбы своих земляков раньше всех поднимала его с постели, гнала на мороз. И колхозники поняли это сердцем. Лицо Муминова почернело, обветрилось, кожа рук потрескалась, он заметно похудел, резче обозначились скулы и будто бы больше стали глаза.
Неплохо пошли и так называемые организационные дела, за которые добровольно взялся Нияз.
— Кетменщик с рукой-калекой я никудышный, — сказал он как-то председателю, — а вот все, что связано с «достать» и «обменять», может, у меня получится, а? Надо попробовать. Без этого все равно нам не обойтись.
— Спасибо, друг, — обрадовался Муминов. Он уже и сам не раз думал о том, чтобы заняться этими делами лично, но боялся, что если его не будет среди колхозников, они перестанут выходить на поля, или же будут работать «абы день прошел». — То, что мы делаем, это половина, если не четверть дела. Можно и арыки подготовить, и землю, но если не будет семян, хлеба, денег, то и стараться нечего. Бери председательскую кобылу и шпарь на ней куда хочешь, лишь бы польза была!
— Попросим ссуду в банке, если Саибназаров вмешается, дадут, — сказал Нияз.
— А ты зайди к нему, расскажи обо всем.
— Хорошо. Но самое трудное ждет меня в МТС.
— Пусть директор выделит нам хорошую бригаду и точка, — отрезал Муминов.
— Я хочу, чтобы к нам послали трактористов-джидасайцев, хотя бы троих.
— А их всего сколько?
— Семеро.
— Не нужно ни одного, — сказал Муминов, — они будут дома, начнут с работы пораньше удирать, к детишкам да к женам. Пусть дают чужих!
— Удрать ты им не позволишь, раис, — сказал Нияз, — а выгода колхозу все-таки есть. Мы вот должны три тонны зерна трактористам. Хочешь не хочешь, надо отдавать. Да и еще первосортной пшеничкой. Тонны полторы из них предназначены трактористам из нашего кишлака. Так вот они могли бы и подождать или обойтись меньшим количеством, пока не соберем урожай.
— Ну и хитер ты, друг мой, — рассмеялся Муминов. — Выходит, если колхоз не сможет вовремя рассчитаться, то трактористы подождут горло драть и жаловаться в инстанции. Ну что ж, жми, как говорят пушкари, беглым!..
В начале марта на Джидасай обрушился последний снег зимы — ляйляккор, снег аиста. Он был крупным и водянистым, шел целые сутки, а после него ударил такой морозец, что пришлось отменить занятия в начальной школе. На ферме околели две коровы, а неубранный виноградник вымерз, стал белым и хрупким. «Досаднее всего то, что пали коровы, тут, как не крути, а на страховку замену не купишь, успели б прирезать — мясо для колхозников. Опять-таки за их счет, по ведомости. Когда б у колхоза появились деньги, можно смело покупать на базаре новых коров. Хорошо, что шкуры поделили между пахарями на чарыки, все люди обуты», — думал Муминов.
А потом как-то сразу потеплело. С горок потекли ручейки, мутные и певучие, кое-где сквозь слежавшийся и серый снег стали пробиваться подснежники и кишлачные мальчишки с удовольствием втаптывали их обратно. Существует поверие: подснежник, оказывается, увидев человека, с удивлением восклицает: «Гляди-ка, он опять живой!» Чтобы он поменьше восклицал, его и уничтожали.
Стал сходить снег с адыров, и на их склонах ярко зазеленели озимые. «Теперь и трава пойдет в рост, — думал Муминов, — с кормами для скота полегчает. Настроение у людей поднимется. Просто потому, что — весна, обновление!»
— Не торопись радоваться, сынок, — разочаровала его мать, покачав головой, — это раньше весна была желанной гостьей, а теперь ее боятся, как смерть. Весной кончаются запасы хлеба, а до нового урожая еще далеко. Каково людям-то? В последние годы весна стала приносить только страдания. Люди начинают питаться съедобными травами, а потом маются животами. Страшная эта болезнь, за один день вымотает столько сил, будто сто лет хворал человек. А руки-то людские как раз весной и нужны больше всего. Подумал бы лучше, где хлеба достать, чтобы народ хоть немного поддержать.
