— Здорово, Игнат! Да ты, оказывается, жив-здоров, чертяка, а мы уже похоронили тебя. Что у тебя с рукой? Ранило?
Канашов раздвинул кусты: друг против друга стояли два бойца, у одного рука в лубке.
— Как же это случилось?
— Да сдуру разве долго? Пригнали нас в Красное Урочище, обмундировали, винтовку, патроны выдали, и не успел я оглядеться, как мне говорят: «Здоровый детина», — и в команду смертников зачислили.
— Каких это смертников?
— Да это хлопцы наши так назвали роту, которую послали в засаду. С нами почти ни одного кадрового не было, все по мобилизации — и прямо туда, в пекло. А тут еще командир у нас попался — молоденький лейтенантик. И усов, должно, ни разу не брил. Разведка нас обнаружила, и давай артиллерия по нас садить, ну, а он поднял роту с позиции и вывел в лес, в кустарник. Померещилось ему, что там лучше будет. Не успели мы и лопат вынуть, глядим — немецкие танки.
— И что же он?
— Мы, ясное дело, открыли огонь. Палим в белый свет как в копеечку. Никто не знает, куда стреляет, — за кустами ничего не видно. Орудия, что с нами были, успели дать только по одному выстрелу. А немец как развернулся с танками, и давай нас утюжить! Вот тебе и засада вся кончилась.
— А что с лейтенантом сталось?
— Его сразу убило. А наша братва половина разбежалась, а другую половину немец передавил.
Боец поглядел на раненую руку и зло добавил:
— Его бы туда, этого дурака, кто нас в такое пекло сунул…
Канашов возмутился: «Ничего себе агитаторов подобрал Бурунов: обсуждают приказ командира полка. Ишь, нашлись умники!» Он поднялся и нарочито грубо крикнул:
— Кто там недоволен? Чего по кустам прячетесь, выходи!
Из кустов поднялся высокий, широкоплечий, уже пожилой боец с круглым лицом и вздернутым носом. Он смело шагнул навстречу Канашову. За ним вышел его товарищ — боец Еж.
— А ты что, пугать пришел? — спросил пожилой так же резко. — Тебя бы в это пекло, тогда не больно бы ерепенился. Я правду говорю: задаром люди головы потеряли.
Выйдя из-за кустов и увидев на петлицах Канашова три шпалы, он не струсил, не отступил, а только потупил взгляд.
— А ты кто таков? — спросил по-прежнему резко Канашов.
— Ну, Барабуля Игнат, ваш боец, парторг роты.
И по тому, как он твердо произнес это, Канашов почувствовал: обидели человека, за живое задели.
— Так, говоришь, какой-то дурак головы заставляет класть? Ну; вот он — этот дурак я! — бросил с вызовом Канашов, подступая вплотную к Барабуле.
Они оглядели друг друга упрямыми взглядами, не желая уступить друг другу. Тяжело дыша, Барабуля сказал:
— Вы простите меня, товарищ подполковник, но когда вы еще нос рукавом утирали, я с отцом с беляками воевал вот тут же, — ткнул он пальцем в землю, — в Белоруссии.
Барабуля не знал, что и Канашов еще совсем мальчишкой тоже воевал в конце гражданской войны.
— Но тогда ты, Аника-воин, с трехлинейкой пешком воевал, а теперь самолеты да танки…
— Знаю. А что же: как танки, так их бить нельзя? Да и самолеты. Бьет же охотник любую птицу.
— Ишь ты, каков ухарь! Голыми руками бить будешь?
— Как бить — это надо подумать. Вот вы подполковник, вас учили, и то вам это неизвестно… А мы? Откуда нам про то ведать, когда мы всю жизнь землю ковыряем? — хитро улыбнулся Барабуля.
Он в чем-то был уверен, поэтому говорил смело и чувствовал себя в этом разговоре равным.
— Не вина, кто ошибается, а беда, кто не исправляется, — желая смягчить разговор, вмешался Еж.
— Не влазь в наш разговор, — отрезал Барабуля. — О твоей же дурной башке пекусь. Там, где я побывал, мне уже сам черт не страшен.
Канашов набрался терпения и решил выслушать, его до конца.
— Мой батька исконный мужик был, а поглядели бы вы, как беляков громил. Ежели учили бы его в военной школе, непременно генералом был бы. Здорово у него башка работала, смекалкой бог не обидел. Вот, скажем, танки… Танк, что и говорить, страшный, дьявол. Не у каждого душа на месте усидит, когда он идет на тебя да подминает все на пути. Вот как-то батя-покойник удумал такую штуку: «Давайте, братцы, налетные отряды делать. Подберем отчаянных хлопцев, коней резвых, санки легонькие, на них пулеметы, „лимонок“ побольше, да и вдарим по белякам ночью нежданно-негаданно. Можно и днем… Выследим, что по хатам сидят, возле баб греются… Или, скажем, они привал в лесу сделают, а мы тут как тут».
— Ну и как, получалось? — нетерпеливо перебил Канашов.
— Справно выходило, товарищ подполковник. У беляка дивизия — у наших двадцать пар саней, и он урон тяжкий несет, а с нами сделать ничего не может. Офицера мы ихнего однажды в плен захватили, так он сказывал: окрестили нас беляки «летучими голландцами». Это, говорят, когда-то такие страшные морские разбойники были. Купцов грабили… А тактика у нас была такая. Налетим, бывалоча, с гиком, свистом, вдарим со всех сторон, а потом рассыплемся, как горох, ищи ветра в поле… Ну конечно, мы условное место имели для сборов и пополнения. Вот тебе и дивизия, офицеры собаку в военном деле съели, а мы горстка мужиков сермяжных, лапотников, а били их крепко, аж пыль с них летела.
— А сколько тебе тогда было? — заинтересовался Канашов.
