Одним из первых и самых важных шагов, предпринятых администрацией Никсона, было нечто, что мы раньше
Первые несколько месяцев были полны противоречивых тенденций. В своей инаугурационной речи Никсон сделал завуалированную ссылку на готовность новой администрации разговаривать с Китаем: «Пусть все страны знают, что в период работы этой администрации наши каналы связи будут открыты. Мы стремимся к открытому миру – к миру, в котором ни один народ, большой или малый, не будет жить в сердитой изоляции». Фраза «сердитая изоляция» возвращала нас к его статье в журнале «Форин афферс» в 1967 году. Но никакой реакции не последовало. Китайцы не могли впечатлиться одной примирительной аллюзией, всего лишь намеком.
На следующий день после инаугурации агентство новостей «Синьхуа» осудило Никсона как новую «марионетку», избранную «кликой монополистической буржуазии» претворять в жизнь «злобные замыслы империализма США на продолжение проведения агрессии и экспансии в мире». Сдержанная риторика Никсона разоблачала, по мнению агентства новостей «Синьхуа», что американский империализм «охвачен кризисом» и стоит перед «предсмертной борьбой». «Жэньминь жибао» 27 января злорадствовала по поводу того, что американский империализм был «на последнем издыхании». В статье звучала издевка: «Хотя Никсон дошел до ручки, он имеет наглость говорить о будущем. … Человек, одной ногой стоящий в могиле, пытается утешить себя мечтами о рае. Это бред и агония умирающего класса».
Инаугурационная речь Никсона, возможно, и подобала государственному деятелю, но у китайцев были более едкие авторы.
Никсон действительно выглядел этаким шизофреником в первые дни. Спустя пять дней после инаугурации Никсон направил мне и Роджерсу записку с жалобой, что наш посол в одной европейской стране не смог предотвратить признание этой страной Пекина. Посол, по его словам, оказался просто «бедой»; нам было сказано «избавиться от него» немедленно. На первой пресс-конференции 27 января Никсона спросили, планирует ли он улучшить отношения с коммунистическим Китаем. Он перечислил большой перечень проявления китайской враждебности, завершив словами, что на предстоящей встрече в Варшаве Китаю представится возможность доказать, что он изменил свой подход. «Впрочем, до тех пор, пока не произойдет каких-либо перемен с их стороны, я не вижу в ближайшей перспективе каких-то перемен в нашей политике».
Прямо противоположное, конечно, состояло в том, что, измени Китай свой подход каким-то неопределенным образом, мы ответили бы взаимностью. Формально это ничем не отличалось по существу от заявлений предыдущих администраций. И резко контрастировало с более примирительной лексикой в отношении Советского Союза, ОСВ и договора о нераспространении на таких же пресс-конференциях. Для подозрительных китайцев все это должно было выглядеть как некий кондоминиум, которого они опасаются. И они также беспокоились из-за другого инцидента. За три дня до этой пресс-конференции китайский поверенный в делах в Нидерландах сбежал и попросил убежище в Соединенных Штатах. 6 февраля китайцы выразили протест. 18 февраля они отложили варшавскую встречу, намеченную на 20 февраля под предлогом того, что Соединенные Штаты «побудили» поверенного «предать свою страну, и он был вывезен ЦРУ». Не желая отставать, Никсон на своей пресс-конференции 4 марта развенчал перспективы китайско-американского сближения: «Заглядывая в будущее, мы могли бы подумать в плане улучшения взаимопонимания с Красным Китаем. Но будучи реалистом и прагматиком, с учетом срыва Красным Китаем довольно ограниченных варшавских переговоров, которые были запланированы, я не считаю, что мы можем испытывать большой оптимизм и надежды на какой-то прорыв в том направлении в настоящее время».
И все же 1 февраля в ответ на сообщение об озабоченности в Восточной Европе возможностью китайско-американских контактов Никсон написал мне памятную записку:
