Таким образом, к концу августа мы связались с китайцами односторонними шагами, через посредников и путем открытых заявлений. Все это случилось в результате ряда специальных решений по этому вопросу. Не было никакого официального рассмотрения китайской политики на уровне кабинета министров. Совет национальной безопасности не собирался по этому вопросу до августа. До его заседания я передавал президенту анализ различных мнений внутри правительства о том, как мы должны разыгрывать отношения с Китаем в свете наших взаимоотношений с Советским Союзом. Согласно одной точки зрения (которую мы могли бы назвать позицией «славянофилов»), утверждалось, что Советы были настолько подозрительно настроены в плане американо-китайского сговора, что любое усилие, направленное на улучшение отношений с Китаем, сделает невозможным советско-американское сотрудничество. Те, кто придерживался этой точки зрения, считали, что мы должны отдать предпочтение улучшению отношений с Советским Союзом и ради этой цели должны избегать усилий по расширению контактов с Пекином. Противоположная точка зрения (нечто вроде подхода типа сторонников «реальной политики») строилась на том, что Советы стали бы охотнее идти на примирение, если бы они опасались, что мы в противном случае пойдем на сближение с Пекином. Приверженцы этого направления настаивали на том, чтобы мы расширяли контакты с Китаем как средство оказания давления на Советский Союз. Третья группа «синофилов» утверждала, что наши отношения с Советским Союзом не должны быть главным фактором при формировании нашей китайской политики. Несущественные действия с тем, чтобы усилить беспокойство советской стороны, могли бы оказаться полезными, но фундаментальные перемены в американо-китайских отношениях должны руководствоваться иными соображениями.
Неудивительно, но я был на стороне тех, кто ратовал за реальную политику.
Когда на заседании СНБ 14 августа 1969 года стали обсуждать эти вопросы, мало что было решено, но президент поразил коллег по кабинету своим революционным тезисом (который я всеми силами разделял) о том, что Советский Союз был более агрессивной стороной и что нашим интересам противоречил бы «разгром» Китая в китайско-советской войне. Это был существенный момент в американской внешней политике, когда президент объявил, что нашим стратегическим интересом является выживание крупной коммунистической страны, бывшей долгое время врагом, с которым у нас не было контактов. Причина, по которой он беспокоился о китайско-советской войне, заключалась в том, что новый виток напряженности вызвал у нас серьезную озабоченность. Это также укрепило нашу убежденность в том, что необходимость в контакте становилась настоятельной.
8 августа, в тот же самый день, когда Роджерс произнес речь в Канберре, СССР и КНР прекратили переговоры, которые продолжались с июня в Хабаровске и подписали протокол об улучшении навигации на пограничных реках. Вместо ослабления напряженности это событие, кажется, усилило ее. Через несколько дней новое кровавое столкновение разразилось вдоль границы между Синьцзяном и Казахстаном. «Правда» 14 августа сообщила о мероприятиях по укреплению гражданской обороны в Казахстане; агентство новостей «Синьхуа» 15 августа обвинило СССР в подготовке к войне и призвало китайский народ сделать то же самое.
Признаки напряженности нарастали. 18 августа специалист по советским делам Государственного департамента среднего звена Уильям Стирмен принял участие в завтраке с сотрудником советского посольства, как вдруг нежданно-негаданно тот спросил, какой будет американская реакция на советское нападение на китайские ядерные объекты. Я воспринял это совершенно серьезно и созвал 25 августа встречу в Сан-Клементе вашингтонской группы специальных действий (ВГСД), подкомитета СНБ планирования на случай чрезвычайных обстоятельств и кризисного управления. Я попросил их подготовить план действий при чрезвычайных обстоятельствах для американской политики в случае китайско-советской войны. Когда документы ВГСД оказались не отвечающими требованиям, я собрал группу из сотрудников своего аппарата и попросил их попытаться получше проанализировать этот вопрос. Как будет обсуждено в Главе XVIII, отличный документ появился в начале 1970 года, в нем был сделан трезвый анализ нашего потенциала как в отношении предупреждения войны, так и оказания воздействия на ее исход. Убежденность президента, выраженная на заседании СНБ 14 августа, в том, что мы не могли позволить, чтобы Китай «разгромили», больше не была некоей гипотетической проблемой. Если катаклизм случится, Никсону и мне придется выстоять с минимумом поддержки среди остальных членов правительства – и, возможно, страны – в плане того, что именно мы рассматривали как стратегическую необходимость поддержки Китая.
