Мне казалось, что в войне нервов Китай слегка отступил. Я написал президенту, что, по моему мнению, сдвиг в китайской позиции произошел благодаря двум факторам: растущей озабоченности по поводу советского нападения и возможного восстановления контроля над внешней политикой более прагматически мыслящей группировкой, которую представлял Чжоу Эньлай. Но я не считал, что произошло какое-то фундаментальное изменение; глубинные мотивы напряженности не могли быть пересмотрены договоренностями процедурного характера. Я просил согласия президента на изучение некоторых новых шагов со стороны администрации в направлении Китая вместе с Эллиотом Ричардсоном. Никсон согласился.
В это время – совсем неудивительно – неожиданно подал признаки жизни пакистанский канал. 10 октября маршал авиации Шер Али Хан, дававший мне краткую информацию в Лахоре, посетил меня в моем кабинете в Белом доме. Он сообщил, что Яхья Хан передал общее послание китайцам о нашей готовности улучшить отношения, но сейчас ему кажется, что нужно передать нечто более специфическое, когда Чжоу Эньлай прибудет в Пакистан. Я рассказал Шер Али о шаге, который Эллиот Ричардсон и я разработали несколько дней назад. Со времен начала Корейской войны в 1950 году два американских эсминца патрулировали Тайваньский пролив, чтобы тем самым символизировать наше обязательство защищать Китайскую Республику. Эсминцы на самом деле не были частью обороны острова. Их роль была чисто символической. Ричардсон и я получили согласие президента отменить постоянное патрулирование; мы показали бы наше продолжающееся обязательство по обороне Тайваня пятнадцатью проходами в месяц других американских боевых кораблей. Президент мог спокойно передать это решение на конфиденциальной основе послу коммунистического Китая. Он, однако, хотел удостовериться в том, что в Пекине все правильно поняли; главное обязательство по обороне Тайваня сохранялось без изменений. Это было просто жестом, направленным на снятие раздражителя. Я сказал Шер Али, что буду на связи с послом Хилали, когда президент решит что-то более точное для передачи китайцам. Обо всем этом я доложил Никсону, который написал в конце моего доклада: «К – откройте также торговые возможности». Так как Шер Али уже покинул Вашингтон и поскольку я хотел избежать впечатления излишнего рвения, то решил придержать эту перспективу до следующего раунда.
20 октября посол Добрынин в разговоре с Никсоном, во время которого он передал о советской готовности начать переговоры по ОСВ, также формально предостерег против любых попыток наживаться на китайско-советской напряженности. Никсон сказал ему, что наша китайская политика не направлена против Советского Союза. В то же самое время Соединенные Штаты не намерены оставаться вечным противником Китайской Народной Республики, точно так же, как и Советского Союза. Мы рассчитываем на расширение торговли, обменов людьми и, в конечном счете, на установление дипломатических отношений. После этого разговора я направил Никсону свои оценки:
«Советы вновь высказывают подспудное подозрение о том, что мы пытаемся заигрывать с Китаем ради оказания давления на них самих. Они предупреждают нас «заранее» о том, что любая такая идея может привести к грубым просчетам и повлияет на улучшение американо-советских отношений. Вы уже прокомментировали этот момент, и я считаю, что нам ни к чему давать Советам излишние заверения. В любом случае они не должны отвлекать нас от нашей китайской политики».
Мы и не отвлекались. Чтобы быть до конца уверенными в том, что нас правильно поняли, 26 ноября я дал добро на дополнительный сигнал, предложенный Государственным департаментом, в соответствии с которым пройдет утечка китайским чиновникам в Гонконге о решении прекратить патрулирование эсминцами пролива.
Так начался замысловатый менуэт между нами и китайцами, так тонко аранжированный, что обе стороны могли всегда утверждать, что они не поддерживают контактов; так стилизованный, что ни одна сторона не нуждалась в том, чтобы брать на себя ответственность за инициативу; такой обтекаемый, что существующие отношения обеих сторон не подвергались никакому риску. Между ноябрем 1969 года и июнем 1971 года, по крайней мере, около десятка раз официальные лица Соединенных Штатов за рубежом обменивались фразами с китайскими официальными лицами на дипломатических приемах. Это резко контрастировало с прежней практикой, когда китайцы непременно прекращали любой контакт, как только понимали, что столкнулись с американцами. Примерно в четырех случаях китайские официальные представители сами инициировали контакт. А потом контакты вышли за пределы обмена дипломатическими любезностями. В декабре 1969 года наш заместитель генерального консула в Гонконге услышал от надежного посредника «личное» мнение официального представителя коммунистического Китая о том, что, пока понадобятся годы на устранение всех разногласий между Соединенными Штатами и Народной Республикой, некоторые формы взаимоотношений уже могут быть установлены до 1973 года.
