Никсон заимел привычку из-за стремления компенсировать свою неготовность осаживать своего старого друга активизацией угроз в адрес Советов. Он немедленно велел мне передать Добрынину, что президент «не контролируется» в поступках по Вьетнаму. Работая на Никсона, люди, именно благодаря ему, относились по-разному к издаваемым им приказам и оставляли ему шанс еще подумать над теми из них, что представлялись невыполнимыми или опасными. Этот приказ был из категории последних, то есть опасный. Я знал, что Никсон не планировал никаких действий на 1 ноября. Выдавать ужасную угрозу, за которой не последует никакого действия, это означало бы девальвацию нашего престижа. Поэтому я выжидал, чтобы посмотреть, вернется ли Никсон к главной теме. Он этого не сделал.
Тем временем Никсон сидел в одиночестве в Кэмп-Дэвиде и работал над своей речью 3 ноября. Основа выступления была подготовлена моими сотрудниками и мной, но Никсон написал начало и концовку на одном из его любимых желтых блокнотов и добавил повсюду по тексту разные витиеватые завитушки. Это выступление оказалось одним из его самых сильных выступлений. Вопреки рекомендациям всех членов кабинета он подвел черту и не сделал никаких уступок демонстрантам. Я согласился с его линией. Он апеллировал к народу, чтобы тем самым получить свободу маневра, которая была ему нужна для «почетного мира». Речь произвела шоковый эффект, поскольку она игнорировала протестующих, северных вьетнамцев и все ожидания тем, что не сообщала ничего ни о каком особенном сдвиге в наших переговорных позициях и о выводе войск. Она взывала к «великому молчаливому большинству» американцев с просьбой поддержать своего главнокомандующего. В первый раз в президентском заявлении четко указывалось, что имеет в виду президент, когда говорит, что у него «есть план завершить войну», – а именно, стратегия двойной дорожки вьетнамизации и переговоров. В ней отмечалось, что вьетнамизация предлагает перспективу почетного разъединения, которое не является заложником сотрудничества с противной стороны.
Я посоветовал президенту не отстаивать изначальные обязательства по размещению войск во Вьетнаме, которые он унаследовал от предшественников, а представить только свою стратегию выхода. Он не согласился, сказав мне, – сейчас я считаю, что очень мудро, – что американская общественность не примет жертвы в войне, у которой нет достаточно здравой цели. Речь, несмотря на ее сильный тон, кроме того, на самом деле отличалась некоторыми тонкими нюансами в наших переговорных позициях. Если в речи 14 мая предлагался вывод «больших контингентов» наших войск в течение одного года, а остающиеся войска занимались бы реализацией договоренностей, речь 3 ноября признавала
Никсон перечислил шаги, предпринятые для вывода войск США, сокращения воздушных операций и усиления подготовки южных вьетнамцев. Он подчеркнул, что вьетнамизация предусматривает «полный вывод всех боевых сухопутных сил США и их замену южновьетнамскими войсками в соответствии с организованным запланированным графиком». По моему предложению, Никсон сообщил о секретной переписке с Северным Вьетнамом накануне инаугурации, неоднократных обсуждениях с Советским Союзом с целью продвижения переговоров и об обмене секретными письмами с Хо Ши Мином в июле и августе, тексты которых были опубликованы Белым домом. Он не сказал о моей секретной встрече с Суан Тхюи. Но откровенно объяснил, что «не было достигнуто никакого прогресса, за исключением соглашения относительно формы стола переговоров».
И он обозначил основополагающий вопрос:
«В Сан-Франциско несколько недель тому назад я видел демонстрантов, несших транспаранты со словами: «Поражение во Вьетнаме вернет наших парней домой».
