Хотя Никсон продолжал ссылаться на предельный срок, одновременно он предпринимал шаги, которые имели тенденцию сводить на нет его угрозы, среди них объявление о дальнейшем выводе войск. В конце сентября он поделился со мной информацией по поводу того, что задумывает предпринять «твердый шаг» до 15 октября, так, чтобы это не выглядело как мера, вызванная действием демонстраций в поддержку моратория. Я рекомендовал не делать этого, потому что, действуя раньше установленного конечного срока, можно ввести в заблуждение наших противников. Он никогда не использовал активно свою угрозу. То было, возможно, одним из способов убедить самого себя – и, не исключено, занести в анналы истории – в том, что он был твердым лидером, которому мешали слабые коллеги.
27 сентября Добрынин нанес мне визит, чтобы выпросить приглашение для министра иностранных дел Андрея Громыко на встречу с президентом во время посещения США для участия в Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций. Во время нашей беседы Никсон – по предварительной договоренности – позвонил мне в кабинет и попросил меня сказать Добрынину, что Вьетнам является главным вопросом американо-советских отношений, что «поезд отошел от станции и идет по намеченному пути» (любимое выражение Никсона, использовавшееся, к примеру, после праймериз в Орегоне в 1968 году для того, чтобы подбодрить колеблющихся делегатов конвента). Я повторил замечание Никсона и добавил, что следующий шаг за Ханоем.
6 октября Никсон встретился с Роджерсом и запретил какие-либо новые инициативы по Вьетнаму до тех пор, пока Ханой не отреагирует так или иначе; впервые он упомянут свой предельный срок 1 ноября. Роджерс отнесся к угрозе серьезно потому что, как он сказал мне 8 октября, был убежден в том, что президент на самом деле предпримет какой-то шаг 1 ноября, хотя он, со всей очевидностью, как и я, не имел представления о его содержании. 8 октября я предложил Никсону объявить об отчете перед народом в районе 1 ноября. В таком случае сохранялось преимущество в поддержании и, не исключено, даже повышении ощущения ультимативности в Ханое и Москве, какие бы выгоды ни сулили неожиданные северовьетнамские уступки. 13 октября Белый дом объявил, что президент выступит 3 ноября с важной речью, в которой рассмотрит вьетнамскую политику. (Эта дата была выбрана потому, что на 2 ноября были назначены губернаторские выборы в Нью-Джерси, и Никсон не хотел быть причиной протестного голосования в больших масштабах против республиканского кандидата, – который в том конкретном случае стал первым республиканским губернатором в Нью-Джерси за 16 лет.) Это было смелое решение объявить о президентском выступлении так заблаговременно, потому что усугубило неопределенность и усилило давление в плане изменения любого решения, о котором он мог бы объявить.
За оставшееся время Никсон пытался заручиться советской поддержкой. 20 октября он встретился с Добрыниным, который только что вернулся из Москвы, куда стал часто ездить на консультации. Никсон подчеркнул, что прекращение бомбардировок длится уже год; если не произойдет в ближайшее время никаких изменений, Соединенные Штаты станут использовать собственные методы для прекращения войны. С другой стороны, если Советский Союз пошел бы на сотрудничество в том, чтобы достойным образом положить конец этой войне, мы бы «сделали нечто решительное» для улучшения американо-советских отношений. Добрынин не был готов в плане каких-то северовьетнамских предложений, но предложил нечто вроде советских уступок. После месяцев препирательств мы дали понять Советам в июне, что готовы начать немедленно переговоры о стратегических вооружениях. Примечательно, что, хотя Советы демонстрировали свою готовность к переговорам в течение нескольких месяцев, как только мы согласились, они стали избегать какого-либо ответа. 20 октября Добрынин проинформировал нас о том, что Советский Союз будет готов начать переговоры к середине ноября.
Это был хитроумный шаг. Зная о желании многих в нашем правительстве начать переговоры по ОСВ, Кремль правильно рассудил, что Никсон вряд ли откажется. В возникшей в связи с этим атмосфере надежды любая эскалация во Вьетнаме представлялась бы как подвергающая риску перспективы важного ослабления напряженности. Это табу, таким образом, добавлялось к внутренним затруднениям, усиленным мораторием, который проводился несколькими днями ранее. Советы, короче говоря, применили обратную увязку для нас. Их расчет оказался верным. Несмотря на усилия Белого дома отсрочить ответ по ОСВ на период после речи 3 ноября, Роджерс настаивал на объявлении нашего согласия 25 октября. Никсон неохотно с этим согласился, потому что боялся, что в противном случае у него будет неделя утечек информации.
