Да, одной из сильных сторон нашего свободного общества является то, что каждый американец имеет право прийти к такому выводу и отстаивать ту точку зрения. Но как президент Соединенных Штатов я изменю своей присяге, если позволю, чтобы политику нашего государства нам диктовало меньшинство, которое придерживается такой точки зрения и которое пытается навязать ее нашему государству, устраивая демонстрации на улицах.
На протяжении почти 200 лет политика нашего государства формировалась в соответствии с Конституцией теми нашими руководителями в конгрессе и Белом доме, которые были избраны всем народом. Если громогласное меньшинство, каким бы пафосным ни было их дело, возобладает над разумом и волей большинства, то у этого государства нет будущего как у свободного общества…»
Реакция на речь была удивительной. Буквально, как только она окончилась, коммутатор Белого дома уже разрывался от поздравительных телефонных звонков. Поступили десятки тысяч телеграмм в поддержку, быстро сменив обычные критические передовицы и телевизионные комментарии. Несомненно, часть этого энтузиазма была вызвана неутомимыми работниками Холдемана, которые призвали политических сторонников по всей стране направить телеграммы. Но демонстрация чувств намного превзошла даже возможности гениев пиара Белого дома. Никсон, без сомнения, затронул очень болезненную тему. Опросы показали большой рост его поддержки. Американский народ, может, и устал от войны, но не был готов к поражению.
Никсон был окрылен. Претендуя на свое безразличие к публичной лести, он, тем не менее, наслаждался несколькими моментами бурных оваций в свой адрес. Он держал поздравительные телеграммы на своем рабочем столе такими стопками, что Овальный кабинет нельзя было использовать для работы, и в течение многих дней он отказывался убрать их.
Как только настроения общественности стали очевидны, организованное давление стало в какой-то степени слабеть, так что впервые с января у администрации появился какой-то простор для маневра.
Нам, однако, требовалось нечто большее, чтобы переждать и перехитрить упрямых и упертых руководителей в Ханое. В 1969 году эти руководители не приложили ни капли усилий в том, что даже при самой благоприятной для них интерпретации можно было бы назвать переговорами. Они отказывались изучать или даже обсуждать какие-либо компромиссные предложения – свободные выборы или смешанную избирательную комиссию или прекращение огня. Односторонний вывод военнослужащих и самолетов не улучшал атмосферу; деэскалация не вела к ускорению переговорного процесса. Ханой был решительно настроен сломить нашу волю у себя в стране, но даже достижение этого не давало никакого признака надежды или появления прогресса. Будучи последними убежденными ленинцами в мире, северные вьетнамцы не имели намерений делиться властью.
С точки зрения ретроспективы обоснование моего предложения об организации миссии Вэнса в апреле и мое критическое отношение к вьетнамизации в сентябре и октябре, несомненно, было верным. Время играло против нас, частичные уступки больше содействовали непримиримости, чем компромиссу. С аналитической точки зрения лучше было бы сделать самое щедрое предложение, – а затем, если его отвергают, постараться добиться его реализации военным путем. Ничто из этого не вело к сотрудничеству со стороны Советов, так как в отсутствие кризиса не давало никакого стимула для какого-то конкретного советского шага. (Когда кризис, в конечном счете, все же разразился в 1972 году, мы добились некоторого сотрудничества с советской стороны.) Если бы мы предложили в один драматический момент все уступки, которые в итоге сделали за три года, и если бы военные действия, которые мы вели постоянно сокращавшимися силами в течение 1970, 1971 и 1972 годов в Камбодже, Лаосе и Северном Вьетнаме (даже без последнего бомбового налета), были предприняты все разом в начале 1970 года, война была бы заметно короче, – хотя трудно сказать по прошествии времени, был ли бы Сайгон готов взять на себя бремя и справиться в одиночку после урегулирования. Перед лицом внутренних беспорядков и расколов внутри администрации я не стал отстаивать свои теоретические выкладки. Я присоединился к общему мнению о том, что, с учетом всех обстоятельств, вьетнамизация является наилучшим соединением наших международных, военных и внутренних императивов.
Став на этот путь, обратно не повернешь. Я знал, что он будет болезненным и долгим, – я постоянно описывал его опасности президенту, – и что мог, в конечном счете, завести в тупик. Я также считал, что он был лучше, чем альтернативы, которые нам предлагались нашими критиками внутри страны.
И случилось так, что год завершился двумя оценками. От правильности одной зависел исход войны. Первый доклад президента конгрессу по вопросам внешней политики, опубликованный 18 февраля 1970 года, подытожил нашу вьетнамскую политику в поразительно трезвых тонах и рассудительных выражениях. Редко президентское заявление бывало таким искренним в признании сомнений и постановке вопросов:
