Учел ли на самом деле Никсон мои слова, придерживался ли всех тех взглядов, которые я предписал ему, или – как хороший придворный – я старался повлиять на его поведение, создавая ему репутацию человека, принимающего советы, я потратил много времени и усилий на встречи с антивоенными группами. Холдеман выступал против моих встреч с такими группами, расценивая их как, в самом лучшем смысле, трату моего времени, а в худшем – как создание видимости моральной поддержки непримиримой оппозиции. Я также выступал с информационными брифингами для прессы всякий раз, когда имела место президентская речь по Вьетнаму, и я много ездил по стране с президентом в 1970 году, беседуя с группами редакторов, издателей и работников радиовещательных и телевизионных компаний. Мой лейтмотив оставался постоянным: войну следует заканчивать как политическое действие, а не в ответ на демонстрации. На встрече с группой представителей деловых кругов в октябре 1969 года я утверждал, что «капитуляция не остановит феномен демонстраций. Если конфронтация на улицах завершится успехом по этому вопросу, резко изменится стиль американской политики. Кое-какие руководители – это те же люди, кто принимал участие в беспорядках в Чикаго в поддержку требований, которые с тех пор давно уже были выполнены. Подлинная проблема в полномочиях президента – не какого-то конкретного президента».
Парадокс был в том, что администрация и ее критики могли помешать друг другу, но, поступая таким образом, ни одна сторона не добивалась бы того, к чему они обе стремились: скорейшее окончание путем переговоров войны во Вьетнаме. Все это время Ханой стоял в сторонке, хладнокровно наблюдая за тем, как Америка торговалась не со своим противником, а сама с собой.
Мы были на пути выхода из Вьетнама, пытаясь идти срединным путем между капитуляцией и кажущимся бесконечным тупиком, который мы получили в наследство. Успех нашего дела зависел от того, удастся ли нам объединить сложную серию дипломатических, военных и политических шагов в условиях столкновения с непримиримым и нетерпеливым протестным движением.
Никсон пытался взять в свои руки управление нашей внутренней ситуацией путем различных средств, помимо нашей переговорной платформы и деэскалации. 19 сентября Никсон и Лэйрд, – который уже попросил конгресс провести выборочный призыв на военную службу, – объявили на брифинге в Белом доме, что вывод 60 тысяч человек из Вьетнама дал нам возможность отменить призывы за ноябрь и декабрь. Призывы, запланированные на октябрь, будут продлены до последнего квартала года. Министерство обороны начало ограничивать призыв на военную службу 19-летних; 26 ноября президент подписал закон, позволяющий ввести выборочный призыв.
Кампания от имени американских военнопленных во Вьетнаме была начата в августе с требования выполнения северными вьетнамцами Женевской конвенции об обращении с военнопленными и положений об инспекциях международного Красного Креста. За этим последовали убедительные американские заявления на парижских мирных переговорах и международной конференции Красного Креста в сентябре 1969 года. 40 сенаторов подписали 13 августа заявление, осуждающее жестокость северных вьетнамцев в отношении американских военнопленных. 200 конгрессменов подписали аналогичное заявление в сентябре. Администрация Джонсона, боявшаяся ответных действий, не очень-то хотела выпячивать этот вопрос. Подход администрации Никсона дал желаемый результат на обращение с военнопленными США. С самого начала он получил поддержку в стране, хотя в более поздние годы он обернулся против нас самих, так как военнопленные стали дополнительным аргументом в пользу одностороннего вывода и демонтажа южновьетнамского правительства.
Но, как всегда, Никсон решил пойти ва-банк; и, как это часто случается, он начал свои действия с маневра, который казался удивительным, хотя за ним не было никакого определенного плана. Короче, он блефовал. Я уже упоминал, что в ряде его бесед с иностранными руководителями в течение нескольких месяцев в конце 1969 года Никсон создал впечатление того, что годовщина прекращения бомбардировок 1 ноября является некоей рубежной датой. Во время своего мирового турне он недвусмысленно намекал на то, что его терпению приходит конец и, что если не будет прогресса в Париже к 1 ноября, он предпримет жесткие меры. В связи с этим я мог сказать лишь, что у Никсона была весьма смутная идея относительно того, что он конкретно имел в виду. (Предварительной проработки этого вопроса, разумеется, не проводилось; план «Утиный крючок» был разработан как инструмент претворения в жизнь высказанной угрозы.) Я впервые услышал о предельном сроке, когда Никсон изложил его Яхья Хану в августе 1969 года. А поскольку Никсон никогда не позволял сотрудникам государственного департамента присутствовать на его встречах с иностранными руководителями (в редких случаях исключением был госсекретарь), никто больше в нашем правительстве не знал о том, что угроза была высказана.
