Ожидание явно больше действовало на нервы тех, кто оставался в Вашингтоне, чем на нас, кто был занят делом. Постоянно я получал указания, повторявшие то, что мне уже говорилось бесчисленное количество раз перед отлетом: никаких имен в коммюнике, никаких других политиков в Китае до Никсона. Очередная волна паники докатила до нас, когда Белый дом узнал, что автор колонки Джеймс Рестон будет с визитом в Пекине как раз в то время, когда там буду и я. В свете такого «подозрительного поворота событий» мне посоветовали послать срочную депешу моим «хозяевам» (псевдоним китайцев, тонко подобранный, чтобы смутить радистов-связистов, поскольку Пекин был упомянут в начале того абзаца) во время моей следующей остановки (Дели), с просьбой к ним или отложить визит Рестона, или дать мне «необходимые гарантии». Я представить себе не мог, как отправлюсь в посольство Пекина в Дели, не привлекая внимания, по крайней мере, каких-нибудь индийцев. В такой ситуации я написал ответную телеграмму: «Что касается Рестона, то мои протесты не повлияют на решение хозяев. …Я уверен, что они смогут сохранить секретность, если захотят».
5 июля, когда я был еще в Бангкоке, Хэйг проинформировал меня о том, что Воронцов вручил долгожданный ответ Советов по поводу саммита. Они теперь предлагали отложить его с сентября 1971 года, как планировалось, на более поздний срок в этом году. Даже при этом было выдвинуто условие относительно продвижения на идущих переговорах и «предположения» о том, что за этот период не случится осложнений. В очередной раз Советы по глупости оказали нам огромную услугу, перехитрив самих себя. Ответ Кремля освобождал нас от сложности проведения двух параллельных встреч на высшем уровне. Москва не могла обвинять нас за то, что мы открылись первыми Пекину. Теперь мы могли завершать наш план с минимальными трениями.
Я телеграфировал Хэйгу, что не следует отвечать Воронцову и что посол Кеннет Раш в Бонне должен найти какой-нибудь предлог для того, чтобы избежать дальнейшего продолжения переговоров по Берлину до моего возвращения. Я заметил, что советский ответ «не следует считать чистой воды провалом», потому что теперь советскую встречу на высшем уровне можно провести позже при более благоприятных психологических обстоятельствах. Никсон бы вне себя от советского ответа и искал способы отомстить. Я отсоветовал демонстрировать какое-то негодование или вообще как-то реагировать. Если мы сыграем в «классную продуманную игру», возможен благоприятный исход. Мы не могли себе позволить роскошь «уйти в пике». Следующие десять дней, как я был убежден, дадут нам более эффективный ответный удар, чем любой официальный ответ.
На таком фоне дурных предчувствий в Вашингтоне и маневрирования сверхдержав я направился в Исламабад. Мое пребывание было тщательно спланировано неутомимым Фарлэндом при посредстве секретных телеграмм ЦРУ. Кодовые имена, которые могли обмануть пятилетних на три минуты, использовались при любой возможности (мое было «руководитель»). Одна проблема состояла в том, как избавиться от протокола, присущего визиту на высоком уровне. Изначально мы исходили из того, что Яхья Хан для видимости пригласит меня на одну из горных станций для спокойной беседы. В этом было свое неудобство, состоящее в том, что мне пришлось бы планировать остановку на три дня. В накаленной атмосфере гражданской войны в Восточном Пакистане и потока бенгальских беженцев в Индию, оставаться на день дольше в Пакистане, чем в Индии, значит дать повод для разговоров о фаворитизме и предпочтении Пакистана, с соответствующими отзвуками в Дели, среди нашей бюрократии, в СМИ и, прежде всего, в конгрессе. Яхья Хану понадобится исчезнуть на два дня, что увеличивало риски утечки с пакистанской стороны. И в любом случае было совершенно неуместно использовать главу государства исключительно в целях прикрытия.
