30 июня пресс-секретарь Белого дома сделал краткое объявление во время своего регулярного брифинга о том, что президент Никсон отправляет меня с ознакомительной поездкой в Южный Вьетнам с 2 по 5 июля. А затем я отправлюсь в Париж для консультации с послом Дэвидом Брюсом. На пути в Париж я должен буду провести переговоры с официальными лицами в Таиланде, Индии и Пакистане. Кроме того, чтобы отвлечь Советы, которых всегда информировал Ханой, я договорился об еще одной секретной встрече с Ле Дык Тхо в Париже 12 июля. Таким образом, не было никакого промежутка в моем графике, который мог бы вызвать подозрения.
Наконец настало 1 июля, день, когда мои спутники и я отправились в тесном и неудобном самолете в исключительно важное путешествие в нашей жизни.
Одна из самых неприятных встреч в моей карьере состоялась 1 июля 1971 года. Посол Китайской Республики Тайваня Джеймс Шэнь Цзяньхун пришел ко мне с визитом для того, чтобы обсудить вопрос сохранения места Тайваня во время следующего голосования на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций о китайском представительстве. Шэнь выразил пространные возражения против плана Государственного департамента относительно «двойного представительства», на основании которого могли бы быть сделаны попытки принять Пекин в ООН, не исключая Тайвань. Мне было очень трудно сосредоточиться на деталях, поскольку именно 1 июля был тот день, когда я должен был отправиться в свою поездку в Азию для тайного свидания в Пекине. Ни одно правительство не заслуживало того, что должно было произойти с Тайванем, и менее всего он сам. Он был преданным союзником; его поведение в отношении нас было примером, достойным подражания. Его представители, прежде всего его посол, вели себя с такой обыкновенной надежностью и тонким умом, столь характерным для китайского народа. Мне представлялась моя роль с Шэнем особенно мучительной, поскольку я знал, что вскоре его сугубо эзотерические дискуссии относительно процедурных маневрирований в ООН окажутся мелочью по сравнению с более важными событиями. Но я не мог сказать ему ничего, и на самом деле было важно, чтобы я вел себя, по возможности, нормально и бесстрастно, как обычно.
Мой дневник показывает, что я встречался не только с Шэнем, но и с советником президента Доном Рамсфелдом, мексиканским министром иностранных дел Эмилио Рабаса и индийским послом Л. К. Джха. У меня также состоялось три встречи с президентом в общей сложности на более чем два часа для просмотра моих справочных книг. Позже отчеты говорили о ночных встречах в гостиной Линкольна президента с задумчивым помощником по национальной безопасности и Государственным секретарем, совместно разрабатывавшими стратегию. Все это было по большей части рекламной ерундой. Меня позднее один журналист попросил дать интервью об этих встречах, и я умолял Холдемана спасти меня. Он согласился. «Тебе остается только врать», – признал он, добавив новую грань нравственному предписанию правдивости. На самом деле, хотя я беседовал с Никсоном, когда излагал китайское послание от 2 июня, мы редко встречались с президентом в гостиной Линкольна и никогда вместе с Роджерсом. Наши разговоры о китайской поездке почти всегда проходили в Овальном кабинете или в его укрытии в здании исполнительного управления. 1 июля мы обсуждали преимущественно влияние, которое открытие Китая могло бы оказать на советские подходы и на войну во Вьетнаме. Большую часть времени мы потратили на порядок, в каком могли бы быть проведены предстоящие встречи на высшем уровне с Китаем и Советским Союзом. Мы все еще ничего не услышали от Москвы относительно встречи в сентябре. Мы решили, что, каким бы ни был ответ, китайская встреча на высшем уровне станет первой.
Поездка повысила нервную чувствительность антенны Никсона в отношении публичных отношений и связанной с этим шумихи. Пойдя на принятие решений без консультации с исполнительными органами власти и конгрессом, Никсон чувствовал себя буквально голым, если бы что-то пошло не так. В принятии таких решений в одиночестве он был до чрезвычайности смел. Но в его сложной личности высокие мотивы постоянно воевали с менее благородными соображениями. Он очень хотел быть известен как первый американский руководитель, посетивший Пекин, поэтому он периодически просил меня изменить место моего собственного визита на любое другое в Китае. Я не знал, как все это преподнести как пакистанцам, так и китайцам. Мы и так уже вызвали подозрение, настаивая на секретности. Будучи не знакомыми с китайской безопасностью или внутренними процедурами согласования, мы, возможно, подтвердили бы эти подозрения, пытаясь назначать еще и место переговоров. Таким образом, я тянул с этим вопросом, как Никсон мог судить по письмам в Пекин, – каждое из них он видел до его отправки, и ни одно из них не предлагало другое место встречи. Я покинул Вашингтон, однако с наставлением найти другое место для моей встречи.
