Громыко и Добрынин посетили меня в гостевом доме в 23.00 для того, чтобы согласовать программу следующего дня. Моя секретарь Джули Пино сидела и вела запись беседы. Громыко был не в своей тарелке. Явно не желая сохранения стенографической записи, он тихо говорил по-английски, как будто пытаясь сделать так, чтобы ей было трудно услышать. Громыко был не против того, чтобы запись вели сотрудники аппарата; но его беспокоила секретарь. Женщины-стенографистки оскорбляли то ли русский мужской шовинизм, то ли советскую секретность (до тех пор, пока Брежнев несколько лет спустя не разрешил двум советским девушкам сидеть на встрече, не исключено, для того, чтобы поразить меня).
Громыко сказал мне, что Брежнев проведет все переговоры с советской стороны, за исключением воскресенья, когда пойдет на свадьбу к внучке. Я подчеркнул ему, что моей главной миссией является устранение Вьетнама как препятствия для встречи на высшем уровне. Возможности наших двух стран по уничтожению человечества накладывают обязательство улучшить наши взаимоотношения. Таковая возможность сейчас существует, но ей препятствует Ханой. Я уполномочен обсудить широкий круг вопросов, но мне указано в первую очередь изучить способы окончания войны во Вьетнаме. Громыко подтвердил готовность Брежнева обсудить войну детально – сам по себе беспрецедентный шаг. Он потратил почти все время на подчеркивание большого значения, которое советское руководство придает встрече в верхах, и серьезности, с которой они сами готовятся к встрече президента. Рвение Громыко, когда не прошло и четырех дней со времени массированного налета бомбардировщиков В-52 на район Хайфона, ярко показало мне тот факт, что саммит можно использовать как сдерживающий механизм в отношении советского поведения, пока мы проводим нашу стратегию по завершению войны.
Подготовка к саммиту началась со всей серьезностью, когда Добрынин вернулся из Москвы к 21 января в хорошем настроении. Он заявил, что имел важные встречи с советскими руководителями, которые очень хотели бы, чтобы встреча в верхах завершилась успешно. Он привез с собой письмо от Брежнева Никсону, призывающее обе стороны приступить к «практической работе» по встрече в верхах, «периодически сверяя наши точки зрения по ключевым аспектам самых важных вопросов». В числе последних были названы договор ОСВ, Ближний Восток, европейская безопасность, устранение препятствий в отношении торговли и экономического сотрудничества, а также расширение обменов в науке и технике, включая открытый космос, защиту окружающей среды и здравоохранение. Выражалась надежда на то, что к саммиту как конечной дате в Москве будут подписаны соглашения по ряду этих областей. Письмо Брежнева заканчивалось заверением Никсона в «большом значении, которое мы придаем предстоящей встрече с Вами, а также тому, в какой обстановке она будет проходить». Неуклюжая фраза показывала нервозность Советов в связи с поездкой Никсона в Китай или, вероятно, раскрывала его предчувствие того, что будет впереди во Вьетнаме.
Добрынин, как я сказал Никсону, весь изливался «экзальтированной сердечностью». Добрынин обвинял Китай в создавшемся тупике с Вьетнамом – никогда не упускал возможности и преднамеренно напоминал нам о шансах, которые открываются для нас благодаря советской чувствительности. Я предупредил его о том, что мы будем отвечать на наступление самым сильным образом, несмотря на то, какое воздействие будет оказано на американо-советские отношения. После обсуждения с Никсоном было договорено, что я приму приглашение в Москву при условии, что Москва сделает какой-то шаг для прекращения войны, предпочтительно представив переговорщика из Ханоя, уполномоченного на принятие решений.
