В итоге в конце дня поступил официальный советский протест. Наши бомбардировки случайно задели четыре советских торговых судна в гавани Хайфона, имели место человеческие жертвы. Как и китайские, советские протесты относительно бомбежек Северного Вьетнама приобретали серьезный тон только тогда, когда под угрозой были советские жизни или имущество. Что касается налетов В-52-х, то Москва ограничилась выражением сожаления, поскольку это «серьезно осложняет ситуацию». Впрочем, Кремль заверил нас в том, что наше мнение было доведено до сведения Ханоя. Учитывая, что мы бомбили Ханой и Хайфон за четыре дня до моего визита в Москву, это была сдержанность высшего порядка. Показательным было не то, что критика ограничилась всего лишь протестом, а то, что Москва сохранила свое приглашение даже с учетом беспрецедентного нападения на своего сателлита. Москва со всей очевидностью не хотела даже хоть немного рисковать предстоящей встречей на высшем уровне после того, как Никсон уже посетил Пекин.
В течение последующих нескольких дней Никсон вернулся к своей озабоченности по поводу того, что моя поездка могла бы оказаться «ничего не решающей» – предзнаменование его более позднего беспокойства. Я ответил, что моя поездка в Москву является этапом в процессе занятия нами самой выгодной, по возможности, позиции в противостоянии с Ханоем. Она сама по себе не могла быть что-либо решающей. Но даже такая поездка может внести свой вклад.
Оставалась только одна причина для беспокойства: как сказать государственному секретарю. Никсон решил прибегнуть к испытанному методу, использованному так много раз в течение предыдущего года. Он отправится в Кэмп-Дэвид, пока я буду в Москве. Он будет фактически моим «прикрытием», поскольку будет объявлено, что мы вместе рассматриваем ситуацию. Оттуда, после моего отъезда он осторожненько сообщит своему старому другу новость, что он получил неожиданное приглашение от Брежнева обсудить Вьетнам, и в свете его срочности с ходу принял это приглашение.
Из Пекина же 12 апреля мы получили жесткий ответ на нашу ноту от 3 апреля по закрытому каналу. Китай выражал солидарность с Северным Вьетнамом и предупреждал нас о том, что мы все больше увязали в этом болоте. Но в ноте не высказывалось никаких угроз, и завершалась она подтверждением китайской заинтересованности в нормализации отношений с Соединенными Штатами.
Уезжая в секретную поездку в Москву, я размышлял о том, что мы не испытывали паники из-за наступления; мы мобилизовали огромную мощь, чтобы его отбить, если Ханой откажется от переговоров. Мы занимались откалыванием Ханоя от его союзников. Последующие недели скажут, состоятся ли переговоры или пройдет еще один жесткий тест испытания оружием.
Я отправился в Москву на президентском самолете сразу после часа ночи в четверг, 20 апреля. Со мной были мои помощники Хел Зоннефельдт, Уинстон Лорд, Джон Негропонте, Питер Родман, два агента секретной службы, два секретаря – и также Анатолий Добрынин, поскольку это был самый быстрый способ для него добраться до Москвы. Советский штурман находился на борту, чтобы провести нас над советской территорией.
Время отбытия было выбрано, как и во время почти всех моих поездок, так, чтобы я смог прибыть в Москву слишком поздно вечером и тем самым не проводить серьезных переговоров. Это уменьшало вред от нарушения биоритмов из-за смены часовых поясов тем, что обеспечивало полноценный ночной отдых перед началом важных переговоров. Дважды, когда я нарушал этот принцип и отправлялся прямо после ночного полета на переговоры с Ле Дык Тхо, мне приходилось платить психологическую цену. Северовьетнамский метод в те дни состоял в том, чтобы измотать нас, действуя замедленными темпами, повторами одних и тех же базовых выступлений на каждом заседании и отказом признать хоть малейшее достоинство в любой идее, с которой выходили мы. Чтобы показать, что мы так же терпеливы, я, как правило, отвечал шуточками или поднимал те же самые вопросы вновь и вновь или опять повторял ту же самую уступку, со своей стороны, как будто она была новой. Но когда я отправился сразу после трансатлантического перелета на переговоры, я понял, что нахожусь на грани утраты самообладания из-за северовьетнамской наглости – почти попав в их западню, играя именно ту роль, которую они мне запланировали. С тех самых пор я никогда больше не начинал переговоры сразу же после длительного перелета.
