С точки зрения ретроспективы все события представляются неизбежными. Факт остается фактом, что я, советский эксперт моего аппарата, равно как и ЦРУ, и Государственный департамент, все рассчитывали, что Советы отменят встречу в верхах, и это было тем фоном, на котором президент принимал свое решение. (Я, так или иначе, настаивал на военном действии, потому что саммит, проведенный в условиях демонстрации слабости, не стоит проведения.) То, что этот риск так и не материализовался, не умаляет смелости Никсона в том, что он пошел на него.
Задним числом есть возможность увидеть, почему Советы предпочли не идти на конфронтацию с нами. При всех этих скачках Кремль понял для себя главное значение американо-советских отношений. Каковы бы ни были наши затруднения с конгрессом, мы, как представляется, победили бы в реальной гонке вооружений, – если не сразу, то уж точно тогда, когда общественное настроение изменилось бы под воздействием нарастающей напряженности. Увязка не была риторической болезненной реакцией в глазах советских руководителей. Отмена саммита создала бы самый худший из кошмаров для Советов: американские отношения с Пекином, не сбалансированные равноценными связями с Москвой. А это подорвало бы всю европейскую политику Советского Союза. На протяжении 30 лет и по понятным причинам Москва была занята германским вопросом; восточные договоры Брандта находились в стадии утверждения германским парламентом, но их судьба висела на волоске. Наше действие было кардинально важным. Новая «холодная война», несомненно, испортила бы всю музыку политики Брандта; тщательно вынашиваемая стратегия Советского Союза для Европы треснула бы по швам. Отмена саммита нанесла бы ущерб экономическим перспективам Советского Союза: Брежнев принял стратегическое решение добиваться западной и, особенно американской, торговли и технологий; эта надежда испарилась бы без встречи на высшем уровне. И во многих других важных областях, таких как Ближний Восток, эра конфронтации открывала бы неприятные перспективы перед советскими руководителями.
Осознавая свою собственную уязвимость, Кремль в силу этого отделался от своего беспокойного маленького союзника на другой стороне планеты. Продолжая подготовку к саммиту, Москва помогла нейтрализовать нашу внутреннюю оппозицию, что дало нам свободу рук, с помощью которой мы сломали хребет наступления Северного Вьетнама. Наша стратегия разрядки – демонстрация рисков и соблазнение выгодами перед Советами – сделала возможной ничем не ограниченную попытку довести наше участие во Вьетнамской войне до почетного завершения. Никсон мог отправляться в Москву с достоинством, поскольку мы не принесли в жертву тех, кто доверился нам, с уверенностью, так как взаимосвязанный замысел нашей внешней политики выдержал небывалое давление, и с надеждой на то, что мы закладываем фундамент глобального равновесия, которое могло принести безопасность и прогресс обеспокоенному термоядерному миру.
Когда вопреки всем ожиданиям мы отправились в Москву на борту президентского самолета в субботу утром, 20 мая, настроение было оптимистичным и даже радостно-приподнятым, не омраченным излишним унижением. Несмотря на нападки как со стороны Ханоя, так и наших критиков, мы решительно стояли на своем; мы отправились в Москву с достоинством. За нами был редкий консенсус общественности, вызванный удивительными событиями предшествующего месяца. Консерваторы радовались минированию Северного Вьетнама; они расценивали встречу в верхах как отступление Советов. Либералы почувствовали облегчение в связи с тем, что встреча состоялась вообще. Некоторые авторы передовиц действительно были озабочены тем, что мы, возможно, угодили в западню, аналогичную той, которая поставила крест на саммите Хрущев – Эйзенхауэр в Париже в 1960 году[98], но никто из нас на борту не верил в это.
