17 мая Добрынин сказал мне, что Москва в категорической форме настаивает на получении нашего процедурного предложения по Северному Вьетнаму. Никакого ответа так и не поступило от Ханоя – вероятно, потому, что авторам его политики недоставало стратегического мышления для ответа на новые вызовы, возможно, и потому, что они опасались того, что неудача с новой встречей приведет к новому раунду эскалации.
Тем временем я встречался почти ежедневно с Добрыниным для проработки повестки дня и графика проведения встречи в верхах. Участники переговоров по ОСВ работали над окончательным вариантом текста договора. Различные дополнительные переговоры завершались скорым прогрессом. 17 мая Добрынин был приглашен провести ночь в Кэмп-Дэвиде. После завтрака с президентом он сказал мне, что Москва сделает все от нее зависящее, чтобы саммит завершился успехом. Однако, как предположил Добрынин, из-за Вьетнама прием со стороны общественности в Москве может оказаться не таким горячим, как это изначально планировалось. Этот умный удар попал Никсону в самое его больное место – в область связей с общественностью. (Это также высветило «естественную природу» советских масс.)
Пекин тоже продемонстрировал, что он правильно расставил свои приоритеты. Во время разговора со мной в Нью-Йорке 16 мая представитель КНР в ООН Хуан Хуа повторил официальную позицию о том, что Китай поддерживает своих друзей. Но он не протестовал, когда я отметил, что мы предупреждали Пекин, по крайней мере, с десяток раз о нашем решительном настрое резко отреагировать, если Ханой попытается навязывать военное решение. Да и наши действия во Вьетнаме не помешали Хуан Хуа поддержать мой визит в Пекин в июне. Мы не только получили свободу рук во Вьетнаме, но были в состоянии продолжать одновременно сооружение более крупных конструкций в нашей внешней политике.
Средства массовой информации и конгресс вскоре изменили свою позицию, отступив к знакомым нападкам на «беспорядочные» бомбардировки и требованиям установления в законодательном порядке срока окончания этой войны. Некоторые хвалили Советы за их сдержанность; похвалы в адрес Никсона за его смелость были редкими.
Судьба отвела мне место на протяжении всей Вьетнамской войны быть в центре перекрестного огня между моими бывшими коллегами и моим новым шефом. Вероятно, самой острой и неприятной встречей того периода была встреча с семью президентами университетов Лиги плюща, которые пришли в комнату Рузвельта в Белом доме 17 мая, за три дня до нашего отъезда в Москву. Эти люди, руководители самых престижных американских университетов, пришли, чтобы сказать мне, по сути, о том, что рациональное суждение больше не относится к войне во Вьетнаме. Один из них пожаловался на разрушения, наносимые «по причинам, которые не ясны, и во имя дела, которое никто, как представляется, не хочет отстаивать». Когда я попытался объяснить вопросы, возникшие в результате северовьетнамского вторжения и, что важнее, из-за настоятельного требования Ханоя, чтобы мы вместе с ним навязали коммунистическое правление, он сослался на чувства студентов: «Даже если и так, это отвращает большое число молодых людей от своей собственной страны». Я ответил, что знаю о мучениях студентов, но «мы в правительстве обязаны не только отмечать, что студенты говорят, но также и действовать с точки зрения более долгосрочной перспективы». Мы были готовы предпринять «любой разумный шаг», но передача Вьетнама противнику, действующему с позиции грубой силы, не считается разумным шагом. Еще один человек из этой группы спросил, как он должен объяснять бремя войны студентам. Я мог только ответить, спросив, как он мог бы объяснить это, если после восьми лет войны мы сделали для Ханоя то, что он сам не смог бы проделать.
Но это был диалог глухих. Уважаемые президенты Лиги плюща не интересовались существом спорных вопросов между нами и Северным Вьетнамом. Они были там как выразители чьих-то эмоций. Один из них заявил, что ни одного из студентов на самом деле совершенно не взволнует, если Сайгон падет. Другой допустил, что наши принципы могут быть «убедительными», включая принцип «не позволять одной группе доминировать над другой», но поскольку мы не помогали людям в аналогичных обстоятельствах в других местах, почему мы должны это делать во Вьетнаме? Другими словами, пока мы не станем отстаивать каждый моральный принцип повсюду в мире, у нас нет права отстаивать какой-то принцип в каком-то отдельном месте. Но реальная проблема свелась к более практической озабоченности. Один из них признал: «Я не вижу, как мы можем продолжать руководить университетами, если война будет расширяться. …С чем мы столкнемся в сентябре?» Никакие доводы невозможны в ответ на такой ход размышления, что подтверждается следующим диалогом:
