«У нас есть мощь для того, чтобы уничтожить его военный потенциал. Вопрос в одном: есть ли у нас желание использовать эту мощь. Что отличает меня от Джонсона, так это то, что у меня этого желания в избытке. Если мы сейчас потерпим поражение, то это случится потому, что бюрократы и бюрократия, а особенно те в Министерстве обороны, кто будет яростно поддержан союзниками в Штатах, найдут способы разрушить сильные, решающие действия, которые, как я дал понять, мы собираемся осуществить. На этот раз я хочу, чтобы военные, и я хочу, чтобы аппарат СНБ, вышли с какими-то собственными идеями, которые рекомендовали бы действие, являющееся очень сильным, угрожающим и эффективным»[97].
10 мая вышел президентский указ, один из большой серии, с выражением его веры в действенность психологической войны; как обычно, он сильно преувеличил возможности ЦРУ в этой области. Он хотел распространить информацию о том, что все северовьетнамские полки прекратили свое существование и что моральных дух северных вьетнамцев разложился. Никсон полагал, что у ЦРУ «полное отсутствие представления» в этих вопросах. 13 мая поступила памятная записка, отменяющая в какой-то мере предыдущую жесткость фразой о том, что три новые эскадрильи, направленные во Вьетнам, должны сделать возможным для нас ускорить выполнение программы нашего вывода войск, дав нам возможность убрать дополнительные войска поддержки. К 15 мая Никсон предлагал, чтобы мы сосредоточили все танки в Южном Вьетнаме для «по крайней мере, одного неожиданного наступления на противника» в каком-то районе, где их можно было бы эффективно использовать. Он предположил – не без оснований, – что эти идеи, возможно, не все будут по достоинству оценены Мурером, Абрамсом, Хэйгом и мной, но напоминал Хэйгу и мне о выдающихся способностях Паттона и Макартура и настаивал на том, чтобы мы прочли вдохновляющий отрывок из Черчилля. Он правильно сокрушался по поводу того, что военные, которых третировали годами гражданские руководители, оказались неспособными творчески отреагировать, когда им предоставляется свобода действий. (Аль Хэйг, как он согласился, «несомненно, является исключением».) 18 мая Хэйг был должным образом отмечен в президентской памятной записке с приказом, чтобы наши бомбардировки были продолжены во время пребывания президентской команды в Москве. (Хэйг должен был оставаться в Вашингтоне.) Никсон написал, что он не совершит ту же ошибку как тогда, когда ограничил бомбардировки в связи с поездкой в Китай. После московского саммита он хотел проведения большего количества ударов бомбардировщиками В-52 в районе Ханой – Хайфон. В субботу 20 мая в день выезда в Москву вереница бумаг закончилась длинным меморандумом для Хэйга с дальнейшими указаниями по проведению военной кампании против Северного Вьетнама во время отсутствия Никсона. Он не хотел, чтобы у прессы были поводы для сообщений, которые мы «позволяли» во время этого периода. Он хотел «непрекращающихся воздушных налетов» и гораздо большего на пропагандистском фронте.
Никсон имел право на некоторое ослабление своего нервного напряжения. Несмотря на всю его уязвимость и браваду, факт остается фактом, что он действовал смело и выиграл блестящую рискованную партию. Он бросил вызов Советскому Союзу и в меньшей степени Китаю, а в итоге улучшил отношения с ними обоими. Он не допустил военного краха Южного Вьетнама, который (в 1972 году) подорвал бы эти отношения и весь план нашей внешней политики. После недель нетерпеливых раздумий относительно отмены московского саммита Никсон остановился на более мудрой стратегии использования советской ставки на успех встречи в верхах для того, чтобы сдерживать советскую реакцию, заполучить свободу рук во Вьетнаме и, в конечном счете, довести до логического конца наши терпеливые усилия в деле созидания более конструктивных американо-советских отношений.
