При таких обстоятельствах все больше и больше работы в нашей политике переходило в руки Белого дома, где и Никсон, и я могли бы ее контролировать. И к тому времени ведомства были только рады, что мы несли всю ответственность за все, и почти наверняка на нас падала и вся вина за происходившее. Мы решили, что больше всего шансов удержать Индию от разгрома Западного Пакистана появилось бы в том случае, если увеличить риски для Москвы и дать ей понять, что события на субконтиненте поставят под угрозу планы на встречу на высшем уровне с Соединенными Штатами. В таком случае Кремль мог бы потребовать от Индии быть более сдержанной. В силу этого письмо от Никсона Брежневу было вручено Воронцову 6 декабря. В нем подчеркивалось, что «дух, в котором мы согласились» на проведение встречи на высшем уровне, требует «максимальной сдержанности и самых срочных действий, направленных на прекращение конфликта и восстановление территориальной целостности на субконтиненте». Индийский «свершившийся факт» «надолго осложнит международную обстановку», «подорвет доверие» и окажет «отрицательное воздействие на целый ряд других вопросов».
Позже тем же вечером, в 23.00, мы получили советский ответ на мой разговор с Воронцовым, состоявшийся накануне. В примирительном тоне СССР занял традиционную позицию стороны, военные действия которой идут успешно, – и в ответе тянул время. Советы отрицали, что случившееся на субконтиненте представляет собой некий переломный момент. В более утонченной форме ответ повторял тему сообщения ТАСС с призывом к политическому урегулированию в Восточном Пакистане как предварительном условии для прекращения огня. И советское определение политического урегулирования было идентично индийскому: немедленная независимость. Очевидно, что Москва хотела продолжения войны.
Никсон отреагировал, приказав, по моей рекомендации, замедлить ход переговоров с Москвой по экономическим вопросам. Но это было легче сказать, чем сделать. К тому времени достаточно ведомств почувствовало большие интересы к торговле между Востоком и Западом, чтобы начать отстаивать свои сферы влияния, даже просто выполняя приказы как бы по инерции. Сопротивление возглавил министр торговли М. Стэнс, отражавший пристрастную точку зрения многих бизнесменов, что прибыль не должна становиться жертвой политики. Вдобавок ко всему, Стэнс – несомненно, ярый антикоммунист – вообразил себе, что установил хорошие личные отношения с советскими руководителями, и был совершенно не готов подвергнуть их опасности из-за скрытых дипломатических маневров где-то в тысячах километрах от него.
7 декабря Яхья Хан проинформировал нас о том, что Восточный Пакистан отделяется. Для нас день начался с передовицы в «Вашингтон пост», резко критикующей политику администрации на субконтиненте и называющей прекращение помощи Индии «озадачивающим», «сугубо карательным», а причины этого «смешными». Газета пришла к такому выводу в тот день, когда уже не осталось сомнений в том, что проблема зашла слишком далеко от обычного самоопределения Восточного Пакистана. Сообщение пришло к нам из источника, в надежности которого мы никогда не имели причин сомневаться и который я не ставлю под сомнение и сегодня. В нем говорилось, что премьер-министр Ганди была настроена довести Западный Пакистан до состояния полной слабости: она четко обозначила, что Индия не приемлет призыв Генеральной Ассамблеи к прекращению огня до тех пор, пока Бангладеш не будет «освобождена». После этого индийские войска продолжат «освобождение» южной части Азад Кашмира – пакистанской части Кашмира – и продолжат воевать до полного изгнания пакистанских сухопутных и военно-воздушных сил. Другими словами,
