Таким образом, в 23.30 мы отправили выработанное Хэйгом и мною послание по «горячей линии» связи в Москву с целью продолжить давление. Это был первый случай использования «горячей линии» Администрации Никсона[29]. На самом деле мы знали, что эта телеграфная связь между Москвой и Вашингтоном работала медленнее, чем связь советского посольства. Но она придавала некоторый элемент срочности и могла бы ускорить советские решения. Послание на одну страницу, переданное по «горячей линии», объявляло, что после ожидания в течение трех суток советского ответа на беседу с Воронцовым и Мацкевичем президент «предпринял необходимые процедуры» в Совете Безопасности ООН, которые уже не могут быть отменены. «Я также должен отметить, что индийские заверения по-прежнему страдают отсутствием конкретики. Я по-прежнему готов продолжать действовать в соответствии с курсом, изложенным в моем письме от 10 декабря», – другими словами, полное прекращение боевых действий и немедленные переговоры. Завершалось послание Никсона так: «У меня нет слов, чтобы еще сильнее подчеркнуть, как важно выиграть время, чтобы избежать последствий, которых ни один из нас не хочет».
Как раз когда мы отправляли послание по «горячей линии» в Москву, мы получили информацию о том, что Хуан Хуа хотел бы видеть меня, чтобы передать срочное послание из Пекина. Это было беспрецедентно, китайцы раньше припасали свои послания до того, как
Никсон моментально понял, что, если Советскому Союзу удастся унизить Китай, все перспективы поддержания мирового баланса окажутся утраченными. Он принял решение – и я полностью с ним был согласен, – что, если Советский Союз будет угрожать Китаю, мы не будем безучастно стоять в стороне. Страна, которую мы не признавали и с которой мы не поддерживали практически никаких контактов на протяжении двух десятилетий, по крайней мере, в этих обстоятельствах получит какую-то значительную поддержку, точный характер которой должен быть разработан, когда возникнут конкретные обстоятельства. Никсон принял это решение, не проинформировав ни своего государственного секретаря, ни министра обороны. Это не было идеальным способом управления кризисами. Поскольку Никсон и я улетали на Азоры, Ал Хэйг и Уин Лорд должны были отправиться в Нью-Йорк для получения китайского послания. Если в послании содержалось то, что мы оба предполагали и чего опасались, Хэйг имел поручение ответить китайцам, что мы не станем игнорировать советское вмешательство. Для того чтобы иметь военные средства в качестве подкрепления нашей стратегии и усиления нашего послания Москве, Никсон теперь отдал приказ авианосной группе пройти через Малаккский пролив в Бенгальский залив.
Теперь стало важно определить советские намерения и одновременно убедить в серьезности наших. В 23.45 я позвонил Воронцову, чтобы сказать ему о послании по «горячей линии» связи и запланированных передвижениях флота. Но также и о нашей сохраняющейся готовности к сотрудничеству в духе президентского письма Брежневу – то есть принять прекращение огня с сохранением занимаемых позиций. Мы возвращаем вопрос на рассмотрение Совета Безопасности, но готовы провести дебаты в ООН в примирительном духе. Выбор варианта за Советским Союзом. Воронцов предположил, что, исходя из сообщений от Кузнецова, мы работаем во имя одних и тех же целей. Он выразил надежду на то, что ко времени созыва Совета Безопасности советские усилия в Дели принесут свои плоды. Я сказал ему, что время на исходе.
В полночь Рон Циглер объявил, что в свете продолжающегося игнорирования Индией подавляющего призыва Генеральной Ассамблеи к прекращению огня Соединенные Штаты возвращают вопрос в Совет Безопасности. Он предупредил: «При том, что Восточный Пакистан практически полностью оккупирован индийскими войсками, продолжение войны принимает все больше характер вооруженного посягательства на само существование одного из членов Организации Объединенных Наций».
