– От оно что! – молвил Иоанн, едва переведя дыхание. – Токмо и видишь, как удрать, сучье ты отродье! Не испытывай доброты моей! Будет время – пошлю, и тебя, и недоноска твоего вертихвостого – гуляйте, черти татарские – хоть на все четыре стороны!
– Помилуй, царе! – уж премного раскаявшись в словах своих, молвил Алексей.
Иоанн провёл по лицу своему, вновь обратившись взором к окну.
– Покуда нет вестей о Пронском, будешь подле меня, как пёс цепной, – столь же резко переменившись в голосе, сказал царь.
Былая горячая радость, с примешанною лютой жестокостью, угасла столь быстро, сколь и поднялась.
– Там видно будет, – тихо добавил Иоанн, продолжая перебирать чётки, отсчитывая бусину за бусиной. – Пошёл вон.
Алексей откланялся да покинул покои царские. Едва пройдясь по коридору, где уж стоял холодный воздух, Басманов со всей силы вдарил кулаком о стену. Болью отозвались костяшки, да то отрезвило уж закипающий со злости ум.
Ступая к своим покоям, Алексей было начал остывать, когда заприметил спешащего к нему.
– Чего тебе, собака? – первый спросил Басман да жестом велел прекратить всякие раскланивания.
Мальчонка уж зажмурился, готовясь к порке. Раздался лютый удар, свистнув в воздухе, и тому вторил крик, да вовсе не детский. Не помня себя со страху, мальчонка не сплоховал, и едва крепкая хватка, державшая его, ослабела, так тотчас же ринулся прочь, прикрываясь скромною одёжкой. Покуда холопский голодранец драпанул куда глаза глядят, Алексей Басманов огрел двумя хлёсткими ударами плети крестьян, что вознамерились сечь мальчонка за вороватость – нынче поймали мелкого чёрта, покуда стянул с крестьянской кухни рыбину, всё одно, что кошак поганый.
Не раз и не два чернявый сорванец малолетний ускользал да отнекивался, но на сей раз не свезло – поймали за руку, и уж премного за ним числилось всяких проказ. Порешили крестьянские меж собою высечь парнишку, да так, чтобы припомнил надолго, что дозволено, а чего – нет. Как об том прознала мамка, Глаша, так тотчас же послала сыскать Алексея Данилыча, да как можно скорее.
Мальчик тотчас же метнулся да спрятался за юбку мамкину. От и сидел чертёнок, сидел и поглядывал из-за неё, как здоровенный опричник приструнил иных крестьянских. А Басманов же и впрямь разошёлся! Тяжела была рука его – сёк он так, что и кости переломить мог, ежели предавался ярости, а ныне, бесспорно, опричник разгневан был немало. И вскоре же ярость отступила. Бросивши плеть на пол, Басманов выдохнул, даже рыкнув со злости.
– А ты, клуша тупая, – пригрозивши Глаше, – следи за ублюдком своим! Не то, чай, и расправятся с ним, и поделом будет, что тебе, что крысёнышу твоему!
Крестьянка пролепетала благодарность свою, припав губами к руке покровителя и заступника своего, да то лишь опротивело Алексею. Хмурый опричник пошёл прочь, взведясь со гневу. В таком прескверном нраве столкнулся Басман с сыном своим.
– Чего? – бросил Алексей.
Басман-отец не таил нраву своего да того, что разборки эти житейские и впрямь вывели опричника из себя.
– Снова Глашкино отродье? – спросил Фёдор, поглядывая за спину отца.
Он заприметил, как крестьянка удирает прочь, прибравши сына своего – лишь чернявую макушку и успел разглядеть молодой Басманов. Алексей же к разговору менее всего настроен был.
– Так, Федь! – хмуро отмахнулся Басман-отец. – Я ж тоже расспросами могу разразиться! От ты поди и скажи мне – ночами шляешься где да с кем? А ну, чего молчишь?
Фёдор тотчас же вскинул руки, как бы сдаваясь. Притом в правой руке держал он письмо, закрытое печатью.
– Вот то-то! – молвил Басман-отец, принимая послание из рук сына.
По мере того как Алексей принялся вглядываться токмо в саму печать, так гнев что в душе, что на лике его суровом всё стихал да усмирялся. Быстро опричник признал, ещё не открывая письма, что это весточка из дому, от жены его ненаглядной.
Тёмные воды рек да озёр давно сковались льдом, и тяжёлое дыхание предстоящих морозов рисовало узорчатый цвет на глади. Солнце всё чаще пряталось средь хмурых туч, точно сторонясь назойливых взоров, и всё реже тёплое злато его ниспадало бледными лучами на землю Русскую. Ещё оставалось пару дней до зимы, как снегу привалило видимо-невидимо. Ранние морозы пронизывали воздух, делая его тяжким да жгучим при дыхании. Белизна снежного покрова слепила очи. То было верным обещанием самой природы – мол, бывать сей зиме лютою, морозною да ещё пуще прежней.
Ставни с трудом отворялись, ибо уж за ночь ощутимо преснежилось. Посему Фёдор и впрямь приложил силу, чтобы приоткрыть окно царской опочивальни, выпуская душный жар. Набрав белу снега в ладони, Басманов растёр им лицо своё. Скоро выступил румянец. Он растёр шею да грудь, тем самым ободряя себя. Прихватив снегу побольше, молодой опричник токмо принялся слеплять ком, завидя под стенами бредущего сторожа, как обернулся на тихий голос.
– Не смей, пёс, – пробормотал Иоанн, даже не оборачиваясь на Басманова.
