Фёдор с тяжёлым вздохом оставил ту затею. Вернее, попросту выронил слепленный снежок наземь, не целясь, не разя никого. Фёдор опёрся руками о подоконник да вглядывался в заснеженные просторы. Тишина и вольный ядрёный воздух наполняло всё вокруг. Тяжёлые шапки снегов громоздились друг на друга, уютно укрыв всю землю, куда глаз хватало. От сего морозного славного раздолья захватывало дух. Кожа Басманова покрылась мелкими мурашками, и даже тогда молодой опричник не спешил воротиться к теплу, а всё стоял, объятый любованием заснеженного двора. Иоанн меж тем лишь дважды повёл головой, отрываясь от своих трудов. С уст царских сошёл глубокий вздох. Опричник оглянулся на своего владыку.
– А вот на сей раз, – протянул Иоанн, – на сей раз пущай все катятся к чёрту.
Фёдор усмехнулся.
– От и славно, – прошептал Басманов, вновь прибирая горстями снег.
– Господи! – пробормотал себе под нос Вяземский и тотчас же затворил дверь. – Ты ж говорил, до вечеру тебя не будет?
– Бог послал быстрее управиться с дельцем сим, – молвил Скуратов, прохаживая по покоям князя.
– С чем пришёл? – вопрошал Афанасий.
Ох и разошёлся Малюта улыбкою, прямо уж засиял, что даже Вяземскому стало не по себе.
– Гляди-ка, что надыбал, – произнёс Скуратов, приподнимая письмо.
Афанасий смутился, не столько посланию, сколь следам крови на ногтях Малюты. Как пригляделся князь, так и подол, и рукав замарались чёрными пятнами. Тотчас же ясно стало, что письмецо в самом деле чего-то да стоит, ибо кровию уже уплачено.
– От кого ж? – спросил Вяземский.
– Поди знай, – пожал плечами Малюта, – да чует сердце моё, что приметишь ты весточку от друга нашего старинного, коего всё ловим, ловим, а он, скользкий паршивец, сквозь невод и уходит на дно.
Афанасий заметно подивился словам друга своего.
– Эво ж как… и к кому? – спросил Вяземский.
– Без имени, – пожал плечами Скуратов.
Нахмурился Афанасий да поглядел на послание. Печать не была сломлена.
– Как же узнал ты, ежели послания не вскрывал? – вопрошал князь.
– Тебе, Афонь, паче прочих вверился. Уж дай мне награду, пущай то не будет понапрасну. Держи язык за зубами. Накануне обмолвился ты, опечалился, будто бы на Федьку управы нету никакой. Поди, друг мой, в голову тебе и не приходило Басмановых рассорить?
– Неужто?.. – недоумевал Вяземский.
– От помалкивай, дружище, да предоставь то мне, – молвил Малюта да прибрал письмо себе за пазуху.
С тем и оставил Григорий князя Вяземского. Опустился Афанасий в кресло своё, призадумался.
Раскланялся холоп, да видно было – ни с чем пришёл.
– Помилуйте, помилуйте, боярин! – взмолился он, разводя руками. – Нету ответа с государевых покоев!
Алексей Басманов поджал губы, хмуро глядя на холопа.
– А Федя? – вопрошал опричник, явственно давая уразуметь – неча ныне испытывать гневу его.
Глаза крестьянина трусливо и беспомощно забегали, и во страхе пред опричником сглотнул несчастный.
– Не сыскал… – боязливо признался холоп.
С уст опричника сорвалась глухая брань. С его малого замаху холоп уж прикрылся, да сдержался Басман, чтобы не пуститься с кулаками на окаянного.
– Пошёл вон, пока не велел задрать собаками! – огрызнулся Алексей.
Когда нерадивый мужичок раскланялся да судорожно уж ноги уносил, трое опричников – Басманов, Скуратов да Вяземский – переглянулись между собой.
– И что ж? – спросил Афанасий, обращаясь к Алексею.
– Неужто мне то ведомо? – всплеснул руками Басманов.
Малюта почесал затылок. Опричники украдкою поглядывали – мельком, ненароком – на пустовавший трон царский.
– От же Владыка Небесный бережёт Федьку твоего, – произнёс Малюта.
Алексей поглядел на Скуратова, пребывая в духе скверном, суровом.
– Ежели и проспал, али запил, али иною судьбинушкой не является к часу должному на службу, так и государь уж не зрит сего промаха, – произнёс Скуратов. – От и нынче – славно же, Алёш! И впрямь славно – ежели сынишка твой и запропастится, так и государя нигде не видать.
Басманов с короткой усмешкой пропустил мимо ушей слова Скуратова, не найдя сей миг пригодным для склоки да распрей. Дело шло уж к полудню, когда Алексей вышел навстречу сыну. Сразу же Басман-отец принялся поглядывать за спину отпрыска али в иной стороне коридора выискивать высокую фигуру владыки.
– А царе? – тихо спросил Алексей, покуда с сыном переступали порог просторной палаты, где безмолвно пустовал трон.
Глаза Фёдора разбегались от расстилающегося пред ним богатства. Вдоль стен уж некуда было ступить – всюду парчовые ткани, да тафта, да одеяния княжеские, подбитые мехом, подушки с кисточками из златых сплетений, сундуки распахивали алчные пасти, являя миру драгоценные кольца, серьги, браслеты, скипетры, гордо возвещающие своими знамёнами о величии родов. Разворачивались тяжёлыми полотнами ковры, что дышали неистово цветом, коего на Руси не сыскать, – багряный, красный яро будоражили кровь с одного лишь взгляду, синева была сродни глубинам далёких северных морей. Вдоль того тянулись да плелись премудрые узоры.
