Подле сбруй, украшенных златом да самоцветами, да подле сёдел расшитых блестели палаши чистою сталью, вынутые из ножен узорных. Мимо сих благолепных подношений бродил Малюта, точно пёс сторожевой обходил сохранение своё. Опричник коротко кивнул Фёдору, когда Басмановы переступили порог палаты.
Подле трона царского сидел писец, да сидел без дела. Видать, праздное ожидание истомило что его, что стоявшего подле него князя Вяземского. Помимо опричников нынче же ожидали часу своего многие из земщины. После беглого осмотра толпы, что прямо уж вопрошала, Фёдор порешил на том, что это прибыли купцы, притом многие были не здешние.
– Великий князь и царь всея Руси, – произнёс юный Басманов, положа руку на сердце, – велел доложить просьбы свои верной братии.
С теми словами Фёдор отдал короткий поклон, опричники же меж собой переглянулись. Никто из братии нынче не получал приказу принимать купеческих, всё ждали государя. Неча было боле тянуть да мешкать. Появление Фёдора заставило уж приняться за дело.
Афанасий жестом приказал писцу быть наготове, дабы опосля доложить речи государю истинно, безо всякого сору да потерь. Малюта стал подле рынд, издали глядя на сей приём, да притом стерёг сабли да ножи, отобранные у купцов ещё при входе.
Уж Алексей занял место за столом, где остыло угощение, поданное с утра, молодой же Басманов послал холопов, прислуживающих нынче при столе, нести сладкого пития да кушаний новых.
Опричники скоро да негласно распределили долг свой, и Афанасий уж подозвал двоих из купеческих, дабы внять их просьбе к государю. Пущай сама братия была застигнута врасплох, да всяко уж свыклись с переменчивым нравом царя-батюшки. Чай, не в иной город отбыл государь средь бела дня, да и на том спасибо. Купцы же, верно, много опешили от воли царской, да уж куда и подеваться? По платью их дорожному легко прознать было, что многие из пришлых немалый путь держали, дабы предстать при дворе. Уж верно, надеялись самому царю из уст в уста передать пламенные речи да прошения свои, да, видно, уж в иной раз.
Афанасий принял на плечи свои премногие полномочия. Князь отдавал писцу повеления подготовить ту али иную грамоту, по надобности скреплял своею печатью али подписью али на корню пресекал прошение, ежели оно заведомо гневило бы царя.
Меж тем уже подавали кушанья, и Фёдор наливал, равно что опричникам, что купцам. Покуда он наполнял чашу отца своего, Алексей махнул рукой, подманивая сына податься ближе, что тот и сделал. Лишь сейчас Басман-отец приметил, что сыну недостаёт одной серьги на левом ухе, да не придал тому никакого значения. В конце концов, не впервой Фёдор представал на людях с одною серьгой, от и ныне лишь справа поблёскивало серебро да белый жемчуг меж смоли чёрных локонов.
– Это ж чем же царь-батюшка разгневался, что не сошёл даров принять? – вопрошал Алексей, понизив басистый голос свой.
– Отчего же сразу-то разгневался? – молвил Фёдор, пожав плечами.
– А что же? – вопрошал Алексей.
– Неужто мне то ведомо? – спросил молодой Басманов, пожавши плечами.
– А сам-то с утра где был? – спросил Алексей, почёсывая бороду. – Не видать тебя было на трапезе.
– Неужто бранить будешь, что проспал я? – вопрошал Фёдор.
Алексей было хотел продолжить расспрос да бросил. Лишь глубоко вздохнул, постукивая по столу, и уж сердце его вдруг зачуяло неладное. Притом лукавое ощущение никак не могло облечься во слова, и не ведал воевода, никак не ведал, что именно не даёт нынче ему покоя.
Фёдор же продолжил обходить застолье, не упустив и Малюту, что стоял поодаль да бдел за порядком. На подобной службе взор у Скуратова делался вовсе лютым, отчего же и сыскал молву народную, мол, сродник он медвежий.
Басманов прищёлкнул кравчим, заметив, как скоро убывает сладкое вино. Холопы с поклоном спешно удалились. Фёдор тем временем обходил Вяземского и, склонившись, наполнил чашу опричника. Вяземский отвлёкся от размышлений над судьбами семей купеческих, коих сам Афанасий сроду не видывал – да видеть-то и не горел желанием. Опричник провёл по лицу, глядя, как белая рука юноши придерживает тяжёлый серебряный кувшин и тёмное вино полнится, пребывая в золотой чаше. Самоцветы на перстнях Фёдора поигрывали мягкими отблесками.
То действо отчего-то заворожило князя, и он отмер, лишь когда белая ткань полотенца утёрла гнутый край кувшина. Лишь тогда Вяземский заметил, что пришлые купцы стояли пред ним, всё выжидая, как князь даст ведать волю свою. Боле всего Афанасия покоробил взор Фёдора – тот лукавый взор со вскинутою бровью соболиной на белом лице. Вяземский отмахнулся, возвращая грамоту купцам.
– Просите у царя. Нет на то воли моей, – бросил опричник, пресекая резким тоном своим всякие моления да упования.
