– Царя веди, – повелел Басманов.
– Неча государя тревожить по всякому пустяку – сознался ублюдок в сговоре. Осталось дознаться токмо, для кого письмо берёг, – молвил Скуратов.
– Если он издохнет – шепну государю, так, на ушко, в беседе свойской, что для тебя. От будет слово супротив твоего, – злобно да жестоко усмехнулся Фёдор.
– Эво как не хочешь милость царскую испытывать! – ухмыльнулся Малюта. – Да полно, полно! Твоя взяла!
С теми словами поспешил Скуратов взаправду исполнить волю Фёдора Алексеевича. Уж поднявшись из подземелий, потёр Гриша глаза. Снедала их копоть, и уж на свету прям совсем дурно стало. Как оправился Малюта да уж было направился государя сыскать, повстречал на лестнице Вяземского. Прерадостно махнул Скуратов князю.
– Афонь, где нынче государь? Делишко у меня, уж никак не ждёт, – молвил Малюта.
– Всё попрекал крысёныша татарского в беспечности, а сам-то нынче? – обеспокоился Вяземский. – В чём нынче план твой? С кем Юрка?
– Да с крысёнышем, как же иначе? – молвил Малюта, потирая руки. – От же любо-дорого будет поглядеть, каково Алёшке сделается… Поди пока Глашку покличь. А она уж Алёшку сыщет.
– А не просчитался ль ты? – спросил князь.
Малюта пожал плечами да улыбнулся мысли своей.
– Поживём – увидим, – молвил Скуратов.
Фёдор сидел на колоде, глядя то в пол, то на Юрку-конюха. Лишь хриплое дыхание давало понять, что парнишка живой ещё. Басманов сложил руки замком, будто бы молился, да не шла ему на ум ни одна молитва. Боялся он, как бы всё исправилось.
«У государя испросим милости… Тем паче что это Глашкин выродок, а стало быть… От чёрт бы меня побрал, как пить дать, сродники мы… Токмо бы царя дождаться, он пошлёт милость и прощение, токмо бы царь явился…»
Так и сидел Басманов, лишь изредка поглядывая на Глашкиного ублюдка. Холоп оказался крепок, и жизнь мало-помалу возвращалась к нему. Сидел Юрка на каменном полу, нет-нет да шевельнётся.
– Живой?.. – вопрошал Басманов.
Кивнул Юрка, вытирая кровь с глаз. Опричник глубоко вздохнул, потирая затылок да оглядываясь по мрачным стенам. Одна от другой неотличима была в царящем мраке. Нависали камни подземелья, и будто бы комната делалась всё меньше. Раздался резкий писк, и Фёдор, будучи на взводе, невольно обернулся на сей звук.
Вспышка, и Басманов не ведал, отчего тело его само собой подскочило на ноги. Уже когда был повален плашмя наземь, опричник хоть малость разумел, что переменилось. Во мгновение Юрка ожил, освирепел, и видать, где-то в стене был припрятан нож, который сейчас Фёдор сжал голою рукой. Юрка резко крутанул лезвие, и Басманов успел отпустить прежде, чем поранился.
Горячая кровь выступила на ладони. Та боль взывала к ответу, и тело ведало, чем ответить. Ведомый слепым и зверским запалом, сам ослеплённый и одурманенный болью, Фёдор достал из сапога припрятанный кинжал. Юрка успел замахнуться, метя непременно в горло, да удару не успел нанести. Резкая боль пронзила живот его, поднимаясь вверх, до самой груди, до пылкого сердца.
Басманов не слышал того бесчеловечного предсмертного крика, видать, оно и к лучшему. Он лежал на холодном камне, оглушённый собственным сердцебиением. Так рьяно оно не колотилось ни разу в жизни. То был неуёмный стук, упрямый, вопреки.
Глаза горели, невольные слёзы жгли его. Давно Басманов разучился сожалеть об убиенных. Едва ли когда сожалел. Неведомо ему было, сколь жгуча на руках кровь сродника, пущай и ненавистного. Неведомо ему было до сего момента.
Фёдор сидел ни жив ни мёртв. Каждый вдох обжигал его и обдавал лютым холодом. Холод пронизывал подвал насквозь, пробирал до самых костей. Видно, оттого и стучали зубы, оттого и дрожали руки одеревенелые. Не мог двинуться с места Басманов, всё сидел, боясь глянуть на тело. Так и сидел на голом полу, продолжая расчёсывать руки до крови, не ведая, отчего же не перестаёт жечь.
Не успела кровь засохнуть на лукавом кинжале, как заслышались шаги в коридоре. Закрыл глаза Басманов и слышал, как с каждым шагом близится участь его, и жаждал, всем сердцем жаждал такой расправы, чтобы прервалось это жжение на руках.
Не было сил открыть очи, не было силы поднять взора, ибо ведал по поступи, кто стоял на пороге. Царь не подавал голоса, по правде, не сразу и приметив, будто бы опричник его вовсе был тут. Впал владыка в оцепенение, не ведая ещё, но чуя великое прегрешение, свершившееся в сих стенах.
– Боже… – сорвался жуткий шёпот государя.
Голос великого владыки дрогнул при виде Басманова. Фёдор закрыл лицо руками, не смея поднять глаз.
– Что свершилось? Скажи мне! – вопрошал владыка, осторожно подступаясь к опричнику.
Не было никаких слов, чтобы молвить их. Лишь горестное стенание сорвалось с уст опричника. Так полнился сей крик страшного отчаяния, что пробрало Иоанна до дрожи. Все страшные знамения представали нынче пред владыкой, насмехались над немощью его, над слепотой его. Теперь владыка в расплату за то, что не узрел, не счёл знаков, ниспосланных накануне, должен был пересилить себя.
