Голая Баба полностью

Она укладывает зонтик в чемодан.

В последнее время, они умирают все охотнее. У моей матери их были тысячи, у бабушки – сотни…

Подходит ближе к зрителям.

Моя мать была артисткой. То есть… ну, так нельзя сказать, мать – это мать… артистка – это артистка… в один прекрасный день артистку убили, и осталась только мать. Ее отравили с помощью слова "даже". Когда о моей матери писали, что была "хороша", она выпивала целую бутылку вина; когда писали, что была "плоха", она выпивала две бутылки водки. Как-то раз написали, что она была "даже хороша". Мать сложила газету вдвое, потом еще раз вдвое и пошла в ванную стирать мои белые воротнички, доводя их белизну до совершенства…

Женщина с Зонтиком глядит на зрителей.

- …Вы ведь ожидаете Голую Бабу, правда? Моих плакатов в городе нет? Заклеили? Ее плакатами? Всегда так делают. Всегда… Иногда мне кажется, что мир ужасно плох… и по нему ходят одни Голые Бабы… только лишь я одна одета и тогда испытываю стыд.

Слышны капли дождя, падающие на крышу. Женщина какое-то время прислушивается, потом снимает зонтики с веревки и укладывает их в чемодан.

Впрочем, пошел дождь. А когда падает дождь, я уже не Женщина с Зонтиком – я всего лишь женщина, имеющая зонтик, в отличие от тех, у кого его нет.

Женщина поднимает с пола пустую шляпу.

Судя по содержимому шляпы, ожиданий зала я не исполнила.

Кладет шляпу в тот де чемодан.

Я никогда не исполняю ожиданий зала. Меня спрашивают… то есть, глазами… сыграла бы я спектакль, если бы вообще никто не пришел… Естественно… со мной такое случалось многократно. Пустота – это такое условие, в котором голос звучит лучше всего. Собственно говоря… концерт игры на тишине так никогда еще и не состоялся… Всегда… что-то идет не так. А жаль. Учтя годы репетиций, это был бы красивый концерт.

Женщина низко кланяется. Поднимает чемодан. Выходя, говорит сама себе:

- …А кошачий корм постоянно дорожает…

Пустую сцену освещают молнии. Слышны отзвуки грозы. Постепенно в них вмешивается говор возбужденной толпы. Толпа все ближе, все более громкая Неожиданно говор замолкает, а сцена освещается очень ярким светом.

ФОТОГРАФИИ К ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Голая Баба вбегает на сцену, таща переполненную до последнего пластиковую сумку. На ней обычное пальто и фетровая шляпка. Она брызжет энергией. Улыбаясь от уха, до уха, сразу же устанавливает контакт со зрителями.

ГОЛАЯ БАБА Приветствую вас, приветствую всех, рада вас видеть!

Раздеваюсь догола

И печально, и весело,

В условиях климата

Арктики и Сахары.

Приезд – самостоятельно!!!"

Когда та несчастная женщина сказала мне, что такие гости будут моими гостями, я не могла поверить! Я-то подумала, что она, exсuse-moi, под мухой… Надеюсь, что вам сидится удобно… в моем зале иногда случаются поломанные спинки, разбитые бутылки и жвачка, жевательная резинка, прилепленная к спинкам сидений… Прошу прощения, что я говорю так быстро, только я привыкла к тем, что быстро слушают. Не могут они неспешно глядеть. Вообще глядеть не умеют. Босяки. Понятное дело, excuse-moi.

Она раскрывает объятия в сторону зрительного зала.

Я – Голая Баба!

Вытаскивает из сумки бутылку с минеральной водой, кружку и ложечку. Придвигает стул поближе к обрезу сцены. Наливает воду в кружку, вынимает аспирин и бросает в воду. Обращается непосредственно к зрителям, время от времени подмигивая кому-нибудь из них.

Мы, Голые Бабы… уже и не знаю, как бы ни одевались, под низом всегда голые. Попросту, рождаемся голыми, и живем такими, пока кто-то нас не оденет. Только и это не помогает. Все равно, снизу мы голые. На слово никто не верит, потому мы ездим по деревням и городкам – и раздеваемся. Догола. Да, да. И здесь я тоже разденусь. Догола. Потерпите.