«Проклятье… Так попасться… Меня уже никто не вытащит. Значит, теперь незнакомцы. Я ведь не пришел в условленный час. Лойэ, прости. Прости меня! Надеюсь, ты не думаешь, что я вновь бросил тебя»! – твердил он, заклиная, чтобы сияющие светлые линии не порвались, не схлестнулись с темными. Но глаза затопляло неиссякаемое зарево Разрушенной Цитадели, и в ушах свистел не то ветер, не то издевательский смех Двенадцатого Проклятого.
Верховный жрец Саат поглощал мозги людей. В головах у доверчивых глупцов оставались только черные линии. Поэтому толпы безумствовали от обожания, поэтому стражники не требовали лишних приказов. Он стал их коллективным разумом, как король насекомых.
Рехи обдумывал это долгими часами в одиночестве заточения. После случившегося он не спал двое суток, тупо сидел на каменном алтаре в тронном зале, раскачиваясь из стороны в сторону. Увиденное не желало укладываться в голове. Хотя у Ларта он сам не без радости участвовал в пиршествах людоедов, но здесь… Здесь все пропитала слишком забористая ложь, в которую, похоже, верил и сам правитель этого безумия.
«Ему нужны не просто люди, не просто мертвяки. Трупов на пустошах достаточно – ешь, сколько влезет. Нет, сначала ему надо выпить мозг, заменить его черными линиями, потом «замариновать» на стене в подвале. И только после этого пожрать. Гурман, к ящерам трехногим», – думал Рехи. Как ни странно, мысли выскакивали отчетливыми щелчками вместе с пробегавшими волнами дрожи.
Он не считал себя ни трусом, ни храбрецом, но признавал, что никогда в жизни не испытывал подобного ужаса. Стоило ему прикрыть глаза, являлся образ монстра с шевелящимися щупальцами и ртами-жвалами по бокам. К горлу подкатывала тошнота.
Саат бродил где-то рядом с тронным залом, чистый и красивый, но Рехи уже видел его истинный образ. Запах тлена и ядовитого разложения пропитал каждый угол замка, от него свербело в носу и царапало в горле.
Но хуже всего стегало бессилие и понимание чудовищного самообмана. Глупец! Глупец, который польстился на славу. Рехи казалось, что он бежал по ровному утоптанному песку, наслаждаясь быстрым движением. Но кто-то подло закопал на тропе острый камень, ранящий ступню. Доверчивый бегун споткнулся и с криками полетел под откос, в пропасть. Так он себя чувствовал – бесконечно падал, не замечая дна.
Внизу постоянно пели жрецы, их одинаковые голоса пожирали тишину, как их властитель трупы – с дробным хрустом, стройно, но без рвенья. И в этих молитвах не было жизни, не теплилось искры души в обращениях к нарисованным на стенах семарглам. Сожженные крылья позабыли далекий полет. И если в ком-то бился огонь свободной воли, то лишь до страшного обряда поедания.
– Пойдемте, Страж, – кивал Рехи Вкитор, провожая «символ культа» на очередную бессмысленную церемонию. Он говорил, и в его тоне не было насмешливости сына. Рехи принюхивался к кислому стариковскому поту, но не замечал в нем отпечатка мертвечины. Отчего же? Старик наверняка таил секрет. Какой-то очень старый и омерзительный, раз однажды породил монстра.
«Это все из-за черных линий? А если Страж на самом деле обречен создавать только чудищ?» – пугался Рехи, вспоминая Натта. Несколько раз подумалось, что это вовсе и не его малыш, если он соткан из чистых линий. Но Рехи прогнал такие домыслы, чтобы не искушать себя, свою веру в честность Лойэ.
Но почему она оставила здесь? Возможно, отряд бросил его, посчитав мертвым. Жестокие времена требовали тяжелых решений. Рехи и сам поступил бы так ради выживания группы. Хотя Лойэ или Ларта он бы ни за что не бросил. Но они, возможно, оба считали его мертвым.
«А какой я? Каким меня сделает Саат? Если я не выберусь… Выберусь… Надо не сидеть, надо двигаться! Как-то, куда-то… акведук! Я пойду к старому акведуку!» – уговаривал себя Рехи, но его прибивал к полу липкий страх.
Стены будто отрастили уши. Саат знал каждый шаг своего пленника. Он видел все в Бастионе глазами безмозглых кукол в мясной оболочке. Рехи закрывал лицо руками, чтобы не видеть, не смотреть, не чувствовать. Лихорадило, пробегали волны озноба без ощущения боли. Отек постепенно сходил с разбитого лица, дыхание больше не срывалось хрипами, спина не ныла. Но он рассыпался, как разбитая статуя, раздавленный осознанием собственной ничтожности. Слишком живой, чтобы умереть, но слишком мертвый, чтобы полноценно жить. Он впал в состояние безразличия загнанного животного, когда сама погоня утомила настолько, что острые зубы преследователя не выглядят столь жутким исходом, как в начале гонки.
