– Жди. Пока ничем не могу помочь.
Так всегда отвечал верховный семаргл, поклявшийся защищать все миры от зла. Просто жди – и все, даже без призывов к надежде. Надежда – ложь, ловушка для умов. От глупости таких противоречий накатывал беззвучный дикий смех. Рехи содрогался и корчился, как во сне, когда смотрел кошмары прошлого. Там тени рухнувших времен цеплялись за чужую память в надежде не истлеть в забвенье. А здесь «великое Добро» угрюмо морщилось, неся не светлую надежду, а мелкое разочарование.
– Ну-ну, иди же, «добрый бог». Иди и смотри, что за Стражей ты создал. Чудовищ! Которые создают новых чудовищ. И кто ты сам после этого, не думал?
Рехи бросал угрозы пустоте, семаргл уже растворился, незаметно, как дым от костра. И его слова повисли в зале-тюрьме неловким обещанием без сроков исполненья.
Рехи сел на алтарь, который больше не покрывала шкура. Тощие ляжки под стертым балахоном холодил шершавый камень. Саат с некоторых пор не играл с пленником в великую милость. Одежда – рубище, постель – жесткий стесанный гранит. А если уж от холода загнется, так легко объявить, что умер Страж во имя божества и ради мира. Так легко соврать тем, кто уже не мыслит сам, а только внимает голосу, обладатель которого жадно сжимает нити.
«Вечно кто-то создает богов, которые вовсе не боги, – думал Рехи, плотнее вцепляясь в край алтаря. – То обзывает ими людей, то идолов, то механизмы. Моим богом был голод, очень простой господин. Но теперь все усложнилось. И я не знаю, во что верить, чего ждать, как ждать! И как действовать… Да, действовать, надо действовать!»
Ночь прошла в беспокойных метаньях по залу, в каждом шорохе мнилась угроза. Зыбкий сон не принес ни покоя, ни мгновений отдыха. А наутро дверь отворилась и через порог шагнула девушка-телохранитель. Та самая, «с огоньком». Та, которая бежала за ним по замку, когда он раскрыл страшный секрет Саата.
В последние дни она кое-как скрашивала ужасное одиночество почетного пленника. Но теперь, стоило ей войти, Рехи насторожился и присмотрелся: она изменилась. Ее движения отзывались чеканным однообразием, а в глазах потух неукротимый пламень. И хуже всего – исчезло лицо. Стерлось, пропало в зыбучих песках одинаковых рож сотен караульных, дозорных и челяди.
– Ох… нет же… нет! – выдохнул сдавленно Рехи. – За что тебя? За что…
Он обращался к себе – не к ней. Ведь он уже прекрасно знал, что общается отныне с очередным творением Саата. Ее не осталось, ее испили до дна.
– Страж, с кем вы только что говорили? – неестественным звенящим голосом спросила телохранительница. Вернее, ее оболочка.
– С самим собой. Нельзя уже? – буркнул Рехи, прикрывая лицо рукой. Перед ним застыл ходячий мертвец, очередная жертва промедления растерянного Митрия, стоящего у истоков всей этой гибельной неразберихи. За что? За что все? Верховный семаргл не отвечал.
Ведь был же мир как мир, где враждовали короли, сбрасывали с тронов братьев и сестер, чертили кровью подданных новые границы на старых картах. А потом на несколько тревожных лет застывал хрупкий покой – среди нарядов и услад вельмож, среди болезней и тяжелых повинностей крестьян. Но то был мир, а теперь осталась только смерть. И все ради общего блага. Ради спасения целого мира Рехи уже лишился Ларта, не знал о судьбе Лойэ и Натта, а теперь у него отняли и возможную союзницу. Саат действовал быстрее, чем думали Митрий с Сумеречным.
– Саат! За что ты ее? За что? – с укоризной обратился к верховному жрецу Рехи.
– Пришло ее время испить моей милости, – ответил устами телохранительцы Саат. – Чем раньше, тем лучше.
– Лучше? Лучше ей будет, когда ты ее к стене приклеишь, а потом сожрешь ее раздутый труп? – вскричал Рехи, но остался недвижим. Он все равно сражался бы с пустотой, с безвольным телом женщины, предупредительно выставившей меч. Саат же с упоением продолжал:
– Когда я всех поглощу, исполнится великий замысел Двенадцатого! Когда не останется ни одного безбожника, когда все сольются со мной! Это будет совершенный мир!
Похоже, он искренне верил в созданный им культ, в единение с божеством посредством поедания уверовавших в него. И оттого чудовище не находило в себе ни толики вины, ни капли состраданья. Верховный жрец творил великий замысел бытия, ведь так ему казалось, когда он вонзал клыки в очередное обиталище червей и разложенья.
– Это будет пустой мир! – ответил Рехи, ударяя кулаком по каменной плите, сдирая истончившуюся кожу о сколотый завиток барельефа. Потекла кровь, засочилась по пыльной плите, затерялась во мху между камней на полу.
– Таков великий замысел начала и конца, – ответил Саат. – Иди в тронный зал. Тебя народ заждался. Она тебя проводит.
