Существо, ранее бывшее Годвином Манном, отбросило в сторону каску с фонарем и двинулось к верхней шахте, навстречу своей добыче. Диана испытала облегчение, оставшись в темноте. Вокруг нее безглазые существа ждали призыва. Все, что происходило в Мунвелле после того, как существо с лицом Манна выбралось из пещеры, было лишь жестокой игрой. Тварь упивалась вновь обретенными силами, испытывая их пределы. Скоро ей надоест, что ей поклоняются по ошибке, скоро она отомстит. Тьма сомкнулась вокруг Дианы, когда она осознала, насколько жестокой будет месть чудовища, насколько обильным будет его пиршество. Девушка поняла, что оно планирует сотворить с миром.
Что-то упало на ногу Фиби Уэйнрайт и привело ее в чувство. Она лежала в холодном полутемном помещении, перевалившись через твердый выступ. Ее руки свисали с него, груди болели от соприкосновения с поверхностью, раздутый живот тянул ее вниз. Она с трудом выпрямилась и повернулась, чтобы взглянуть на упавший предмет. Это оказался сборник гимнов. Все это время Фиби стояла на коленях, прислонившись к спинке скамьи впереди. Она была в церкви и ждала смерти.
Женщина с трудом подняла свое неуклюжее тело, ее запястья задрожали, когда она ухватилась за спинку скамьи и опустилась на жесткое сиденье. Если это смерть, то она не так уж и страшна, да и с чего бы? Фиби верила, что умереть естественной смертью – все равно что переступить порог, который можно и не заметить. Даже ее раздутый живот перестал ее беспокоить с тех пор, как она поняла, что он, скорее всего, распух от голода. Изголодавшееся тело скоро отпустит ее, и она снова увидит Лайонела, а не только его фотографию, стоявшую на столике у кровати. Она узнает тайну, которую он обещал рассказать ей, когда вернется домой в тот день, в который он так и не вернулся. «Подожди немного и все узнаешь, любовь моя», – сказал муж, целуя ее в обе щеки и в губы, и она весь день ждала, чтобы узнать, из-за чего так ярко блестели его глаза. Но вместо Лайонела пришел полицейский с чопорным лицом. У него было настолько нетипичное для него печальное выражение, что Фиби все поняла без слов. Теперь с грустью, с пустотой внутри нее наконец почти покончено. Она пришла в церковь, чтобы по-своему примириться с Богом, и ей это удалось.
Почему же тогда ей казалось, что у нее осталось незавершенное дело? Конечно, ей следовало сказать Юстасу Гифту, что она прощает его за все, что он наговорил о ней на проповеди, поскольку это больше не имело для нее значения. Жаль, что он не признался ей в своих чувствах, а решил подавлять их, пока они не вырвались из него в такой извращенной форме. Фиби смахнула слезу: Юстас всегда ей нравился – она могла бы сказать ему об этом, если бы он дал ей шанс. Она надеялась, что он найдет кого-нибудь, с кем будет счастлив.
Что же тогда ее беспокоит? По нервам пробежало смутное воспоминание, наверное, это был сон. Вскоре после того, как она узнала об исповеди Юстаса, ей приснилось, что они занимаются любовью, потом его лицо превратилось в лицо Лайонела, а затем и вовсе исчезло, осталась улыбающаяся пустота, из которой выглядывали крошечные радостные глазки. Она проснулась, лежа обнаженной на своей кровати, лунный свет освещал ее и струился между бедер. «Это просто сон», – снова сказала она себе. Но ее беспокоило то, что Юстаса заставили признаться в своих чувствах.
Это сделал Годвин Манн, Манн и та истерия, которую он спровоцировал в Мунвелле. Тело Фиби напряглось, руки, упиравшиеся в скамью, сжались в кулаки. Влияние Манна на горожан привело к тому, что она потеряла ребенка, первого за десять лет, первого за всю ее карьеру, который умер из-за того, что родители отказались от ее услуг. Вот оно, ее незавершенное дело. Она хотела, чтобы Манн признал свою вину в смерти ребенка.
Лунный свет пробирался по скамьям к алтарю, оставляя за собой слабые искаженные очертания витражей. Чувствовал ли Манн какую-либо ответственность за причиненное им горе? Без сомнения, он говорил себе, что такова воля Божья. Эта мысль привела ее в ярость, заставила ее тело болеть от страстного желания встретиться с ним лицом к лицу. Она не успокоится, пока не сделает этого.
Она с трудом поднялась на ноги и задумчиво оглядела церковь. Здесь нет ничего такого, что могло бы вызвать у нее тоску. Фигуры на узких оконных витражах выглядели неестественно худыми и безликими. В лунном свете казалось, что у одной группы единое тело. Ивы отбрасывали тени на витражи, заставляя фигуры гротескно танцевать. Церковь казалась холодной, пыльной и заброшенной не только из-за лунного света. Манн тоже приложил к этому руку, заявив, что отец О’Коннелл был неправильным священником. Фиби чувствовала, что Манн каким-то образом виноват в его смерти.
