Но чаще всего она лежала в своём уголке на диване. Смотрела в окно или дремала.
Когда я взглянула на бабушку, в груди противно кольнуло. Она спала, подложив руку под голову. Глаза крепко зажмурены, как будто в лицо ей светило яркое солнце, хотя день был серый. Я хотела окликнуть её, но вдруг ясно поняла, что она не отзовётся. Надо было закричать, позвать родителей. Но я не крикнула. А вдруг перепутала? Вдруг это что-то другое.
Я стояла и смотрела на согнутые в коленях ноги с круглыми, как трубки, венами, на мягкий халат, который уютно укутывал её крохотную фигурку на длинном диване. Это было так странно. И совсем не страшно.
Я всматривалась в морщинистое лицо. Неподвижное и спокойное. Пыталась поймать движение под закрытыми веками. Но его не было. Постояв ещё, я медленно вышла из комнаты.
Я не знала, как сказать маме. Мне было неловко.
– С бабушкой что-то, – выдавила я.
Мама бросилась в комнату. И через мгновение каким-то не своим голосом закричала:
– Миша! Мама!
Мне показалось, что в нашем доме впервые так громко, так неспокойно.
Я стояла в дверном проёме. Папа больно задел меня, когда вбегал в комнату.
Увидев бабушку, он сжал кулаки и, закрыв ими лицо, то ли завыл, то ли зарычал.
Только в этот момент я поняла, что случилось ужасное. Что ничего не вернуть. И зарыдала. Я плакала, подперев спиной дверь, боясь пошевелиться.
Мама побежала куда-то звонить.
Папа ходил из угла в угол, как зверь, которого заперли в клетке, и бессвязно мычал.
Внутри меня будто раскручивался какой-то механизм, слёзы текли всё сильнее, воздуха становилось меньше. Но я думала не про бабушку. Я смотрела на папу. И всё во мне сжималось. Он больше не был зверем. Он вдруг стал беспомощным, как ребёнок. Мотал головой, отказываясь верить, и беззвучно шевелил губами. Сквозь собственные рыдания я разобрала, как он шептал:
– Как же так?! Как же так…
Я увидела, что по щекам у него катятся слёзы. Редкие, но такие крупные. Как жемчужины в маминых свадебных бусах.
Я бросилась к нему и обхватила руками. Папа сначала замер – не ожидал этого. А потом сжал меня. Крепко-крепко, как в детстве. Я зажмурилась. Словно резко раздвинули занавески.
В комнату ворвалось солнце.
В лагере я провела всё лето. Это хорошо отвлекало от тяжких мыслей. Я изрисовала весь скетчбук, выучила наизусть плей-лист и кое-как дождалась окончания каникул. Из-за того, что случилось с бабушкой, переезд отложился до конца осени, и первого сентября я пошла в свою школу.
Первым из класса я увидела Габидуллина. Он вытянулся за лето и стал не похож сам на себя. Серьёзный и… взрослый. Оживился, увидев меня на линейке, едва заметно улыбнулся и отвёл глаза. «Интересная личность» – всплыли в памяти слова Никиного папы.
На празднике в честь начала учебного года мы не выступали, через завуча Владус передал, что появится только в середине сентября.
И когда в пятницу на последнем уроке он неожиданно заглянул в класс, чтобы сказать, что ждёт нас на репетицию, мы с Никой схватили рюкзаки и сломя голову побежали в актовый зал.
Мы оказались вдвоём, без мальчишек. Но сейчас это было не важно, я была рада видеть Владуса, и мне не терпелось взять в руки микрофон.
– Ну что, распоёмся? – Владус подошёл к пианино.
Лицо у него светилось. Видно, он хорошо отдохнул. По загадочному тону, выражению глаз и лукавой улыбке я угадала, что на этот год у него какие-то особенные планы. Может, наконец, выучим новые песни?..
Мы сделали все распевки, и Владус включил фонограмму. Заиграл «Ветер перемен». Когда подошла моя очередь вступать, я запела. Вдруг Владус изменился в лице. Его чёрные ноздри раздулись в пугающие пропасти. Он остановил фонограмму.
– Вера, ты здорова?
– Да… – Я растерянно кивнула.
– Что с голосом? – Владус неприятно хрустнул пальцами, соединив руки в замок, хотя никогда так раньше не делал.
– Не знаю…
– Давай-ка, соберись! – он включил запись.
Брови его съехались к переносице. Сердце у меня колотилось. Снова подошла моя очередь. Владус подхватил воздух руками, а потом потянул руки к себе, будто пытаясь вытащить из меня голос.
Запись снова остановилась.
Быстрыми шагами Владус зашагал в подсобку и принёс из кулера тёплой воды.
– Попей!
Я глотнула, но набрала слишком много, поторопилась, и противная боль застряла в горле комком. Он опять запустил музыку. Руки у меня вспотели. Ноги ослабли. Сердце бешено ухало, так что заглушало фонограмму.
Владус махнул, чтобы я вступала. Но я снова не вытянула ноту. Владус подошёл к окну, посмотрел куда-то далеко. Потом резко взял стул, стоявший у подоконника, и поставил его на сцену.
Я попробовала петь сидя. Ноздри его раздувались, казалось, можно навсегда кануть в этой бездне. Владус щёлкнул кнопкой. Музыка остановилась. Мне показалось, моё сердце – тоже.
