Владус вновь подошёл к окну, распахнул его, подставив лицо довольно влетевшему внутрь сентябрьскому ветру. Волосы непослушно разлетелись. Он откинул их назад. Ещё раз подошёл к аппаратуре. Руки у него были сомкнуты за спиной. Лицо напряжено. В висках у меня стучало: «Я больше не могу петь! Я не буду петь! Я потеряла голос…»
Владус ходил взад-вперёд целую вечность. Потом подошёл к столу, на котором лежал его кожаный портфель. Достал оттуда блокнот и оторвал клочок бумаги. Вышел кривой треугольник. Владус полистал в телефоне и написал что-то на обрывке.
– Это фониатр, – Владус протянул мне клочок с номером телефона. – Мой знакомый врач. Обязательно ему покажись. Просто невозможно потерять такой голос!
Дверь в актовый зал распахнула уборщица.
– Вы закончили? – даже не думая слушать ответ, она ввалилась с ведром и шваброй и принялась бултыхать её в ведре.
Домой идти я не могла. Мы сидели у Ники за столом и молчали. Мама ушла за Федей в сад, поэтому стояла редкая для их квартиры тишина.
Я должна была думать о том, как лишилась голоса и той единственной радости, которая была у меня, когда я приходила на занятия к Владусу. О том, что не буду видеть Эмиля. И что ни к какому фониатру родители меня не поведут, потому что пение – это несерьёзно, и нечего тратить на это время и деньги. Но все слёзы я выплакала. Внутри была пустота.
Я смотрела на холодильник, похожий на лоскутное одеяло из-за кучи пёстрых магнитиков, среди которых выделялась фотография Ники, и думала, как хорошо, что она просто сидит сейчас рядом и молчит.
Ника, как будто почувствовала, что я думаю о ней – вскочила и выбежала из кухни. Но уже через минуту вернулась, держа что-то в руке.
– Вот, – она протянула мне камень – овальный, гладкий, сине-изумрудный, похожий на перламутровые крылья жука-бронзовки. – Это лабрадорит.
– Ты что! – я вспомнила, как папа назвал этот камень главным сокровищем Никиной коллекции, и оттолкнула её руку.
– Он особенный, Вера!.. Как ты… – Ника замолчала, и к горлу у меня снова подступил комок.
– Не веришь? Хочешь, я тебе про него в интернете прочитаю. Их ещё с лунным камнем путают. – Ника вбила что-то в телефоне и начала зачитывать вслух: «Самоцвет способствует раскрытию творческого потенциала человека, пробуждению скрытых талантов. Камень подталкивает к новым свершениям и не позволяет сомневаться в собственных силах. Даёт обладателю ораторский дар».
Ника положила мне камень на ладонь и сжала мою руку, накрыв своей.
Я опять заплакала. В дверь позвонили. Ника побежала открывать. Дом тут же наполнился множеством звуков. Жужа тявкала, Федя смеялся, а потом закричал из коридора:
– Вера!!!
Я выглянула из кухни и поздоровалась.
– А ты откуда знаешь, что я тут? – Я вытерла мокрый нос и потрепала Федю по кудрявой макушке.
– Я твои кроссовки увидел! – важно объяснил Федя.
– Да ты Шерлок Холмс, – заметила Ника.
– Скорее, доктор Ватсон, – улыбнулась я.
– Вера, пойдём в доктора играть, – радостно отозвался Федя.
– А руки помыть, доктор, – перехватила его мама по дороге в комнату и ласковым движением направила в ванную.
Я сидела у Ники до самого вечера.
– А давай ты скажешь: «Доктор, у меня горлышко заболело!» – Федя рылся у себя в чемоданчике, доставая пластмассовые щипчики, ножнички и шприцы.
Уже стемнело, и Ника пошла меня провожать. Сначала мы брели молча. Вечер был ещё тёплым, но в воздухе уже висела какая-то безысходность от надвигающейся зимы.
– Хорошо, что ты есть! – Ника сказала это ни с того ни с сего.
Я пристально на неё посмотрела.
– Просто хочу, чтобы ты знала, – ответила она на мой немой вопрос, – ты очень хорошая. С голосом или без.
Я поняла, почему она завела этот разговор. Нас ведь связывал Владус и музыкальные занятия. Наверное, она пыталась сказать, что всё равно будет дружить со мной, даже если я не смогу ходить с ней на репетиции.
Я не смогу ходить на репетиции… Владус найдёт мне замену? От мысли об этом опять стало больно в груди.
– Дальше я сама. – Я остановилась, давая Нике понять, чтобы она меня больше не провожала. – Спасибо. До завтра.
Я отвернулась и побежала.
Слёзы хлынули по щекам. Я бежала, а они катились и катились, и я ничего не могла с этим поделать. Меня не душили рыдания, я больше не задыхалась, пытаясь ловить ртом воздух, как тогда, сразу после репетиции, но слёзы текли и текли, как неиссякающий источник.
Мне ужасно захотелось забежать в подъезд, влететь на второй этаж, открыть дверь, юркнуть к бабушке в зал, забраться с ногами на её диван и крепко-крепко прижаться к морщинистой щеке. Мысль о том, что это невозможно, придавила меня бетонной плитой.
Я прижалась к старой абрикосине возле дома – шершавой и грубой, безвольно сползла к самым корням. Мне было жалко бабушку и жалко себя, оттого что больше никто никогда не сможет меня так пожалеть.
И вдруг я поняла, что должна сделать. Я вытерла слёзы, поднялась с земли и сжала в ладони лабрадорит.
