Даже при свете дня была видна ослепительная вспышка, волна от удара которой, заставила служанку упасть на спину. Едва коснувшись земли, женщина сжалась в судороге, закусив губу, от чего она тотчас окрасилась алым. Девушка замерла, ошарашенная собственным поступком, и, мгновение спустя, бросилась на помощь.
– О, нет, Олибутти! Боги! Прости, я не хотела! – зашептала она, обхватив голову женщины и укладывая себе на колени. – Скажи, что-нибудь, не молчи!
Служанка явно находилась в шоке. Она попыталась что-то ответить, но лишь шевелила губами, не издавая каких-либо звуков. Инсифора принялась растирать той виски круговыми движениями ласково и осторожно, словно боясь опять причинить вред. Боль начала отступать, но пожилая женщина не спешила об этом сообщить. С вздохами та хваталась то за бок, то за сердце, бормоча бессвязный набор слов. От юной Донтас, конечно, не укрылась эта перемена в поведении, поскольку она замерла, надменно прищурившись.
– Хочешь еще, старая жаба? – прошипела она вдруг, с плохо скрываемым презрением. – Не дури, я все равно пойду!
Олибутти может и была неуклюжей толстушкой в летах, зато глупостью не отличалась вовсе. Мгновенно оценив обстановку, она кряхтя поднялась, и, уперев руки в бока, заявила:
– За свою жизнь я вырастила и воспитала шестерых инсифор! Аранапис Острое жало, Мелвин Прекрасную, Паувис Сладкоголосую, Нигви Скорбящую, Спитиру Мудрую, и даже Регерфи Проклятую. Но ни одна из них не позволяла себе меня бить! Я говорю это не чтобы задеть ваши чувства, леди Донтас. Просто хочу, чтобы вы знали обо мне чуточку больше.
– Ну, хватит, Олибутти! Я же извинилась! – взмолилась девушка, закатывая глаза.
– До или после того, как пригрозили задать мне еще трепку? – осведомилась служанка, продолжая наступать. – Простите, леди, ваша старая жаба плохо соображает после солнечного удара!
Лицо девушки на миг перекосила гримаса ярости, которая тут же отступила. Взяв себя в руки, она прошла несколько шагов по аллее и остановилась у качелей в тени деревьев. Вспышки невероятной, сжигающей в прах злости проявлялись регулярно. Порой она уже и не знала, как успокоить себя. Донтас присела, глядя на спокойную воду пруда, и закрыла глаза, выравнивая дыхание. Новое тело вело себя несколько капризно. Она выучилась ходить, и даже танцевать. Память ее предшественницы никуда не исчезла, и Донтас ничем не могла вызвать подозрений даже у родных и близких. Но пламенная ярость, идущая, казалось бы, из подсознания, заставляла снова и снова терять голову, а после стыдиться и страдать. Донтас очень плохо спала. Ночные кошмары были столь реальны, что, порой, девушка просыпалась в холодном поту, громко крича.
Селира понимала, что займет чужое место, но она бы никогда не согласилась это сделать, даже ценой своей жизни, если бы знала, что несчастная Донтас никуда не уйдет, и останется заперта в ее голове. В момент перехода сознания от одной умирающей к другой, не все прошло гладко. Складывалось впечатление, будто некто вмешался в процесс. Правда была не менее пугающа: оказавшись в новом теле, Селира сразу почувствовала старую хозяйку. Их души переплелись, как нити одной веревки.
Селира вытолкнула умирающую Донтас за грань бытия, но бездна не приняла душу. Возможно, это стало местью Пожирателей. Откуда ей было знать? Прежняя жрица возненавидела бы саму себя за такое, но не существовало иного выбора, как жить дальше и бороться. Теперь же парализованная, оглушенная, ослепленная, обезумевшая от ненависти и гнева сущность, стала ее тенью, подсознанием, вторым «я».
– Я не сержусь, моя девочка, – раздался рядом голос Олибутти. – Прости эту фамильярность старухе. Это моя работа, заботиться о таких, как ты.
Донтас открыла глаза и натянуто улыбнулась.
– Хочешь помочь мне? – спросила инсифора, глядя служанке в глаза. – Дай вернуться к занятиям! Скоро выпуск, я должна быть там. Здесь я теряю рассудок, ты должна понимать!
Женщина хотела что-то ответить, но замялась, осторожно оглядевшись по сторонам. Когда она виновато подняла глаза, Донтас заметила в них страх. Старая клуша не опекала, а действительно защищала ее от чего-то, пряча здесь. Понимая, что укрыться от посторонних ушей дома не удастся, девушка решительно встала, увлекая за собой служанку.
– Полно, моя дорогая! Повздорили и ладно! До обеда еще уйма времени. Не вознести ли нам хвалы солнцу? Я настаиваю! – заворковала инсифора, хихикая и мигая глазами.
– Как скажете, госпожа, – робко ответила Олибутти, все еще приходя в себя. – Благодарность и вера солнцу это как раз то, чего нам всем не хватает сейчас!
Они пошли через сад, обсуждая всевозможную чепуху и весело смеясь, как в ни в чем не бывало. Время от времени Донтас украдкой осматривала тех, кто оказывался поблизости, стараясь держаться легко и непринужденно. Миновав оливковую аллею, дамы свернули к храму солнца и задержались у цветочной клумбы, собирая букет.
– Девятнадцать цветков, по числу Пожирателей бездны, сраженных великим Ралюксом[9], – приговаривала служанка, осторожно перевязывая стебли.
