Голоса безмолвия полностью

Путаница этих двух понятий объясняется тем, что на протяжении долгого времени между ними не проводили различий. Сооружение соборов служило школой, и мы различаем здесь стили разных мастеров и разрывы одного с другим, но оно было также и мастерской. Любительская живопись просто не могла существовать в то время, когда краски нельзя было купить в тюбиках, а приходилось готовить самостоятельно, и приемы их изготовления часто хранились в тайне. Двойственное отношение Боттичелли к Филиппо Липпи – восхищение перед ним и желание с ним посоперничать – вполне естественно привели первого в мастерскую второго. Художники, объединенные похожими глубокими чувствами – страхом Божьим и надеждой на рай, – образовывали, особенно если жили сообществом, братские школы. Сколько фресок, недавно атрибутированных как произведения Анджелико, на самом деле были написаны его учениками? В монастыре Сан-Марко довольно просто выделить ремесленнические работы, чего нельзя сказать о некоторых других, выполненных в мастерской Анджелико и под его руководством, и это затрудняет дискуссию об атрибуции таких знаменитых фресок, как «Бегство в Египет», и отказ признавать его авторство за «Благовещением», нисколько не умаляя ценности последнего. В эпоху анонимности подражание из любви может далеко зайти (а если ученик работает под непосредственным надзором мастера, граница между оригинальным произведением и копией становится почти неразличима), но портрет Елены Фурман на розовом фоне (Мюнхен) пишет не Йорданс, «Третье мая 1808 года в Мадриде» – не Лукас, а «Джоконду» – не де Предис.

Несомненно, произведение, выполненное в мастерской, может вызывать у нас такое же восхищение, как принадлежащее кисти мастера, но лишь при условии, что мы плохо знаем или вовсе не знаем самого мастера, как это часто происходит с современным искусством. В этом случае автором в каком-то смысле становится сам стиль. (Возможно, мы меньше восхищались бы Эсхилом, если бы знали его предшественников…) Мы восторгаемся прекрасным произведением давно ушедшей эпохи не как чьей-то творческой удачей, а как творением: чтобы мы приняли эпигона за великого художника, ему достаточно стать единственным носителем узурпированного смысла. Но мы не способны устоять перед истинным творчеством: наши восторги перед ассирийскими быками тают при столкновении с настоящим ассирийским искусством, а не с шумерскими фигурами, похожими на статуи с площади Согласия…