Голоса безмолвия полностью

Лубочные произведения не появляются на свет случайно, и этим они ничуть не отличаются от творчества мэтров. Их создатели прекрасно знают свою публику. Это искусство для бедных – там, где существует искусство для богатых. Разумеется, оно согласуется с упрощенными крестьянскими формами, с легендарной крестьянской вселенной и ее погруженностью в глубины времени: на каждой «картинке со святыми» присутствует что-то от иконы. Гравюры стоили дорого, картины – еще дороже. Возможно, обездоленные слои населения не чувствовали себя отверженными, глядя на картины иезуитов, но Пуссен, Ватто, Гейнсборо наверняка внушали им это чувство; лубок их, по крайней мере, не унижал. Тем не менее, если сентиментальность толпы находила удовлетворение в изображении, казавшемся ей братским, она испытывала те же чувства и в отношении других, лишь бы в них присутствовала сентиментальность. Последователем Жоржена, украшавшим стены кабачков, был не бретонский мастер лубка, а Детай; последователями авторов придорожных распятий были литейщики Сен-Сюльписа.

Агония народного искусства начинается около 1860 года (когда рождается современное искусство); оно уходит вместе с кострами в канун дня святого Иоанна, карнавалом и майским шестом. Но в самый момент своей гибели оно вступает в область художественного творчества. Оно отделилось от аристократического искусства, когда на культуру христианства наложилась светская культура, и оставалось связанным с готикой в той мере, в какой готика выражала тождественные ей чувства: если деревянная гравюра Прота – это разменная монета готики, то Жоржен – не разменная монета Делакруа. Не случайно лубок так упорно держался за героев Джотто; после картинок с изображениями святых появятся картинки с изображением Наполеона. Несмотря на тесную связь народного искусства с легендами и религией, оно долго, особенно в Европе, сохраняло готический акцент. Одновременно с этим по всей Европе – с тех пор, как из нее исчезли все другие, – здесь появились особенности, характерные для кельтских монет, возможно, уходящие корнями в доисторические эпохи и культуру крупных кочевых племен; упрощенная манера исполнения, наблюдаемая, например, в формах для масла и хлеба, и общая для славянских и западных народов: это попытки приукрасить нищету, и готика представляет собой их углубление. Наиболее часто встречающиеся образцы подобного искусства внушают нам ложную мысль, что народное искусство всегда так или иначе связано с готикой, однако это справедливо лишь для европейского искусства, к тому же лучшие его примеры это утверждение опровергают. В китайском народном искусстве мы не видим ничего, напоминающего стиль наших пастушьих посохов; Африка и Полинезия вносят в него свою угловатость; образы, создаваемые сегодня внутри исламской культуры, основаны на каллиграфии. Готику объединяет с одним видом народного искусства (хотя нам давно кажется, что она символизирует их все) сочетание ригидности и сентиментальности. Но ни народные искусства Азии, ни зороастрийская керамика, в которой мы наконец угадываем один из видов византийского народного искусства, не демонстрируют ни ломаного почерка, ни жестких ребристых складок; в Центральной Европе в народное искусство через барокко проникает арабеска с ее отказом от изображения движения и глубины, превращающаяся в извилистость, порой близкую к Востоку, или в простодушную и поэтичную каллиграфию; она противопоставляет мягкие контуры своих лужиц слишком простой геометрии готики и иногда приводит к появлению рисунка, больше похожего на Дюфи, чем на средневековые доски. Но, какими бы линиями ни оперировало народное искусство, оно всегда стремится к выражению прошлого, которому угрожают цивилизационные формы, дающие рождение аристократическому искусству; к выражению того, что существует с незапамятных времен и по чьей поверхности цивилизации скользят, словно древние галеры… Вместе с тем эти формы тянут «историческое» искусство, из которого произошли, к той же глубине: они соединяют святых и воителей, Картуша, Мандрена, Юдифь и романтических охотников в жесткой даже в своих изгибах структуре, недостижимой в деревянном творчестве. Особенно ясно это видно в бретонском искусстве с его почти монументальными и точно датированными произведениями. Знаменитые кальверы появляются в эпоху Ренессанса и продолжают бороться с ним вплоть до наших дней; их персонажи пытаются повторять образы с надгробий правителей и рядом со старой крестьянской маской или с фигурами апостолов – бедных родственников восхитительного дороманского искусства Оверни – изображают господ в плюмаже, своей ригидностью напоминающих Испанию, утяжеленную теми же линиями, которые вскоре утяжелят внутри бретонских церквей золотистую танцующую Италию.