Народный колорит, от картинок до рождественских фигурок, так же отличается от музейного, как народный рисунок от академического; в нем больше свободы, чем в формах, преемственность которых довольно очевидна. Крохотные рождественские фигурки из Прованса так близко напоминают цветные пятна, что, когда современные умельцы пытаются увеличить их размеры до привычных размеров статуэток и придать им лица, они мгновенно теряют свою самобытность. Как и в лубке, хотя и не так прямолинейно, их колорит не повторяет ни романский, ни готический; это колорит бирюзовых и коралловых плашек из заснеженных стран, колорит варварских стеклянных изделий, украшений из перьев и праздничных нарядов, и он говорит с нами на одном из древнейших языков. Все эти искусства принадлежат к общей цивилизации, отделенной от нас во времени, как другие отделены в пространстве; они принадлежат миру нищеты (и гиньоля), а не миру театра. Но, чтобы внушить нам нечто большее, чем немного беспокойное удовольствие, им не хватает предвосхищения будущего, неотделимого от гениальности…
Именно к этой области, если не к этому колориту, принадлежит Таможенник Руссо. Отвлечемся от неудач, частых в его творчестве, – слишком простых пейзажей, слишком традиционных персонажей. Он – хрестоматийный художник, но вся современная живопись более или менее хрестоматийна; и мы тем охотнее восхищаемся мастерами прошлого, чем вернее упоминание того или иного великого имени вызывает у нас в памяти не путаную историю мастерских, а несколько выдающихся полотен. Лучшие картины Таможенника Руссо написаны рукой величайшего колориста, на тысячу миль отстоящего от наивности; его краски, не имеющие ничего общего с яркостью лубка, чаще всего подчинены осторожной гармонии, а иногда, например в изображении людей в форме, приближаются по тональности к народному восприятию. Но такого синего, как на картинах «Свадьба» и «Поэт и муза», и такого белого, как на «Таможне», вы на блошином рынке не найдете, как не найдете колорита, использованного в «Заклинательнице змей», в очерченной желтым радужке которой довольно мало реалистичного. В черно-белых репродукциях его часто путают с примитивистами, но при близком сравнении повторить эту ошибку невозможно. Примитивисты были маргиналами; Руссо дружил с художниками и поэтами; его творчество, как в случае со знаменитыми мастерами, знакомо нам в развитии, тогда как из произведений его предшественников-примитивистов (как и его последователей!) нам известны лишь отдельные работы. Наконец, в эпоху, когда живопись и поэзия разошлись в разные стороны, он как будто возродил колдовское очарование Пьеро ди Козимо, мелькнувшее у Кирико, но затем исчезнувшее; возможно, на Аполлинера этот существующий вне времени колорит произвел бы менее сильное впечатление, если бы поэзия, на предмет которой он не ошибался, своим тихим голосом не рассказала бы ему, что именно в нем заключена гениальность художника…
Наверное, не в каждом великом поэте присутствует – во всяком случае зримо – ребенок, но тому, кто водил знакомство со многими из них, хорошо знаком этот типаж – откровенно инфантильный и с легкой хитрецой. В Таможеннике Руссо есть что-то от Верлена. Писатели, полагавшие, что не воспринимают его всерьез, еще долго после его смерти слышали вальс, который наигрывал им его призрак. Даже если они утверждали, что общаются с ним ради смеха (что было неправдой), они сделали все, чтобы его прославить. Даже если бы он не написал ни одной картины, человек, собиравший вокруг Пикассо (опять-таки «смеха ради») Брака, Аполлинера, Сальмона и Гертруду Стайн, стал бы мечтой многих поколений. Когда бездари-шутники привели к нему самозванца, выдававшего себя за Пюви де Шаванна, он просто сказал: «Я тебя ждал». Этот простодушный добряк из Плезанса если и мог прослыть идиотом, то лишь в той же мере, в какой им слыл герой Достоевского. «Смирение есть страшная сила…»
