С каждым днем все явственнее ощущается неспособность современной цивилизации придавать форму духовным ценностям. Даже с учетом Рима. Там, где прежде высился кафедральный собор, возводится убогая псевдороманская, или псевдоготическая, или модернистская церковь, в которой нет и никогда не было Христа. Остается Нагорная проповедь, но Церковь быстро поняла ее опасную двусмысленность: в наше время единственным достойным обрамлением для такой проповеди стала колючая проволока концлагерей. Христианство, на Западе все еще отделяющее смерть человека от смерти вообще и единственно способное придать ей форму в высоком смысле слова, не в состоянии ни построить храмы в таком стиле, чтобы в них пришел Христос, ни объединить в фигурах своих святых общину с высоким творчеством. Все это требует размышлений. Речь идет не просто о конфликте между религией и индивидуализмом, потому что если бы верующих действительно трогал Руо, их наверняка тронуло бы и искусство Средних веков, а Церковь после «Снятия с креста» Руо отдала бы должное и «Пьета» Вильнёва. Этот конфликт воспроизводится везде, куда проникает машинная цивилизация. Исламский мир, Индия и Китай сохраняют свои религиозные формы только там, где она их не коснулась, но не в Каире, не в Бомбее и не в Шанхае. И новых они не находят. Как символична маленькая псевдоготическая церквушка на Бродвее, посреди небоскребов! Цивилизация, завоевавшая целый мир, так и не сумела выстроить в нем ни храма, ни усыпальницы.
Агностицизм – не новое явление; новое – это цивилизация агностиков. Не важно, верил Чезаре Борджиа в Бога или нет, важно, что он собирал святыни; пока он в тесной компании богохульствовал, за окном шло строительство собора Святого Петра. Искусство живой религии – это не страховка против смерти, это защита от судьбы через общее причастие. Это причастие, «сентиментальное» или метафизическое, привязывает ли оно человека к ближнему, к любым формам боли или любым формам жизни – наша цивилизация стала первой, которой оно неизвестно, хотя и она начинает с ним знакомиться. Между причастием и разумом, утраченными в равной мере (каким бы банальным ни было осознание неспособности разума управлять жизнью, оно играет ключевую роль в цивилизации, не желающей управлять собственной иррациональностью), индивидуум, предоставленный самому себе, замечает, что он не представляет собой ничего особенного, а все «сверхчеловеки», которыми он восхищается, несли на себе тяжкий груз ответственности за человечество. Индивидуализм, выходящий за рамки гедонизма, плохо защищен против обаяния величия. Робеспьер противопоставил Христу не индивидуума и не Верховное Существо: он противопоставил ему Нацию. Миф о человеке, родившийся раньше мифа об индивидууме и переживший его, пострадал точно так же. Если мы задаемся вопросом, умер ли человек, это означает, что мы утверждаем: он Человек, а не его обломок, во всяком случае в той мере, в какой он требует от себя соответствия лучшему и высшему в себе, что редко сводится к самой его личности…
Цивилизация одинокого человека недолговечна, и рационализм XVIII века закончился известным всплеском страсти и надежды, но культура этого века вновь и вновь возвращала к жизни то, на чем основывался ее рационализм, а наша без конца возрождает то, на чем строится наша иррациональность.
Возвращенные к жизни искусства затронули наших художников в первую очередь в области системы форм. Та или иная африканская скульптура, у которой автор не мог изменить форму носа из боязни быть убитым колдуном, казалась чуть ли не символом свободы. Когда постаревший Сезанн, тянувший на себе почти все современное искусство, заявил, что «надо переписать Пуссена с натуры», молодые художники решили, что, если они хотят подняться выше его акварелей, им поможет не «Похищение сабинянок», а какой-нибудь идол. Так называемое варварское искусство стало для них излюбленным материалом для самовыражения, как для мастеров Возрождения таким было античное искусство.
