Некоторые из вновь открытых произведений искусства ставили под сомнение не только живопись, но и самого человека. Все эти крашеные идолы, как и полинезийский тимпан Отёна, первым делом атаковали западный оптимизм. Вдруг стало казаться, что три несчастных века, на которые давят возрожденные сегодня тысячелетия, и есть Запад. С падения Рима до Возрождения европеец проникал в Азию уже не как завоеватель, а художник проникал в нее как лишь наполовину чужак. Пейзажи на средневековых миниатюрах Европы, Персии, Индии и Китая как будто связаны смутным родством, которое, словно молнией, испепелит Рембрандт. Первым на это единство нападет Леонардо; несмотря на свои почти китайские эскизы волн и скал, он обрушится на двумерную живопись и уже начнет рисовать машины… Чтобы вековое искусство устояло против всего, что ему добавляет или навязывает наш Воображаемый музей, ему нужно прежде всего освободиться от этого потока оптимизма: стать Рембрандтом, а не Рафаэлем. Черные регентши, закрывающие от нас разноцветных аркебузиров и пьяниц, это мрачная песнь Халса и его одинокой, как у Ивана Ильича, агонии. К этому же времени горделивое смирение постаревшего Рембрандта превратит «Девушку с метлой» в персонаж преображения… Очевидно, вскоре вспыхнувшая в мире новая надежда заглушила эти первые трагические голоса. Но Виктор Гюго, Уитмен, Ренан и Бертело изменили ход прогресса и науки, рационализм и демократию, и голос завоевателя мира быстро утратил свой победный акцент. Нет, наука не подверглась серьезным нападкам, напротив, ее подход к решению метафизических проблем обрел смертоносные черты. Европа видела подъем великих надежд, но не видела того, что поднималось вместе с ними; сегодня мы знаем, что наша мирная жизнь так же уязвима, как это было в прошлом, что внутри демократии зреют ростки капитализма, тоталитаризма и полицейщины, что наука и прогресс привели к созданию атомной бомбы, что одного разума недостаточно, чтобы понять человека. Для XIX века цивилизация означала прежде всего мир, а уже затем – свободу, но от человека Руссо до человека Фрейда окрепла отнюдь не свобода. Многие художники этого века, которые трогают нас – за неимением души – Бальзак, Виньи, Бодлер, Делакруа и почти все живописцы вплоть до Сезанна и Ван Гога, были, подобно мастерам Ренессанса, людьми лимба: они не верили в традиционного человека, но не верили и в человека «прогресса». Божества той эпохи, мимо которых прошло их искусство, нашли своих демонов. Родилась история – история как вопрос, захватившая Европу, как когда-то проповедь Будды охватила Азию; история перестала быть простой хронологией и превратилась в тревожное исследование прошлого, необходимое, чтобы постичь судьбу мира. Западная цивилизация начала сомневаться в себе. На сцену снова вышла демоническая сторона человека, так или иначе присутствующая во всех варварских искусствах: от главного дьявола – войны – до мелких бесов наших комплексов.
Демон в человеке – это то, что стремится к саморазрушению; у демонов Вавилона, Церкви, Фрейда и атолла Бикини – одно лицо. И чем больше новых демонов появлялось в Европе, тем охотнее цивилизации, хорошо знакомые с ними в прошлом, несли в ее искусство своих предков. Дьявол, которого философы и иезуиты предпочитали не замечать – первые потому, что отрицали его существование, а вторые потому, что не желали его показывать, – этот дьявол, обычно рисующий в двух измерениях, стал самым выдающимся из вчера неизвестных художников; почти все, к чему он прикасался кистью, обретало жизнь. Между великими идолами и Королевским порталом начал завязываться диалог, но говорившие были столь разными, что голос чарующего обвинения мог звучать голосом обвинения искупительного. Любые средства хороши для искусства, которое на ощупь ищет истину и готово обвинить формы, если точно знает, что они лгут.
Наша Европа, состоящая из городов-призраков, пострадала не больше, чем ее представление о человеке. Какое государство XIX века осмелилось бы организовать массовые пытки? Притаившись, словно парки в своих объятых пламенем музеях, идолы смотрят пророческими очами на города ставшего братским Запада, в которых последние струйки их дыма смешиваются с клубами, валящими из печей крематориев…
