Двадцать лет назад, выступая в Берлинском университете, я говорил об интоксикации зрителей современными произведениями искусства и напомнил одну распространенную в Азии теорию о том, что курение опиума является противоядием, очищающем кровь от того же опиума; похоже, что Европа, которая тогда находилась на пике своего могущества, добавил я, призывает себе на помощь в качестве противоядия все искусства мира. И все искусства мира с готовностью откликнулись на этот призыв. Но, проходя по тогдашним выставочным залам, где витали скорбные тени художников, от Гогена до Ван Гога, мы видели в них сияние свободы. От этих трупов, перемешанных с прославленным старьем, Ван Гога с Роденом, Модильяни с Матиссом, исходило одно и то же ощущение победительной силы, способной вырвать из их израненных рук самые древние изобразительные сокровища человечества. Но яд выдыхается, и в час, когда умирает иллюзия всемогущества науки, завоевавшей весь мир, наступает пора оценить добычу. Под угрозой лишиться дара к преображению и под ударами бесконечных войн европейский дух, как когда-то средневековый, погружается в ад XV века, не имея той надежды, какую давали кафедральные соборы. Если и не гибнущая, то подвергаемая опасности гибели, Европа, все еще не забывшая о возвращенных шедеврах, мыслит себя не в терминах свободы, а в терминах судьбы.
Однако наше варварское Возрождение вовсе не сводится к одному фатализму. Чтобы идолы заняли в Воображаемом музее ключевое место, не только какой-нибудь группе художников или ценителей живописи, а белому человеку как таковому пришлось бы отказаться от Воли, которая со времен Рима служила его определяющей характеристикой в глазах остального мира. Ему пришлось бы принять в себе глубинную часть собственного естества.
Принять, а не захватить. Тогда не нужно будет задаваться вопросом о месте этих искусств, потому что они перестанут быть формами, нагруженными смыслами иного мира (но все-таки формами); если их проповедь зазвучит в полный голос, они не захватят музей – они его сожгут. Но как бы ни вела себя Европа – прислушиваясь к глухим стонам гибнущих цивилизаций или затыкая себе уши – цивилизация и искусство Запада не сводятся к его судьбе: современное искусство не выживет без метаморфозы, хотя его метаморфоза может быть связана с зарождением американской цивилизации или триумфом русского коммунизма, или с возрождением самой Европы. Персидское искусство завоевало Индию эпохи Тимуридов, а нам издавна рассказывают про Грецию… Концепцию, согласно которой художественные ценности привязаны к почве, радостно опровергает история. Если наша цивилизация слышит призыв к экспроприации, она еще не полностью отказалась ни от тотального контроля, принявшего так много форм, ни в особенности от стремления к захватам. Обычно искусство умирающих цивилизаций не агрессивно, а скорее занудно. Народ не переметнулся из галереи Уффици во Флоренции в музеи человека, а идолы пока не заполонили фермы, заводы и салоны.
