История переместилась в Византию. После монастыря Бауит она нащупывает то, что уже предчувствовал Файюм. Но Рим защищается, и с какой силой! Из его неизбежной агонии, не дающей надежды на возвращение величия, родится абсида святого Космы. Эта мозаика проникнута духом Ветхого Завета, но ее монументальный рисунок – не тот, что разрабатывался на берегах Босфора. Она плохо известна, потому что ее местонахождение, материал, размеры, но главное – линии таковы, что пока позволяют делать только жалкие репродукции. Но если от мозаики базилики Санта-Пуденциана веет мечтой о Франциске Ассизском, то здесь ощутимо предчувствие церкви Санта-Мария-дель-Кармине: эти массивные блоки, эта пафосная архитектура – кто еще, кроме Мазаччо, сможет их воспроизвести?
Но вот что изменилось за четыре века вместе с миром, это та область, которую желала выразить живопись. Для раннего христианства Евангелие было неразрывно связано с мрачным комментарием, которым его сопроводил апостол Павел; наряду с появлением концепции любви в нем звучал голос Вечности, обращенный к культуре, прежде представлявшей себе вечность исключительно в виде бюстов победоносных военачальников. Но ни Рим, ни, пожалуй, Греция не знали, что форма и цвет способны найти собственные специфические способы выражения трагического; и в скульптуре, и в живописи изображения, впрочем, позднейшие, всевозможных раненых галлов дышали драматизмом. Византийское, средневековое и все последующее искусство научили нас тому, что у трагедии есть собственные стили, однако Античности это было неведомо. Если ее рисунок не стремился к идеализации, то в нем сохранялась детская неуязвимость – требовались немалые усилия, чтобы превратить Пасифаю в произведение музея Ватикана.
Да и сам цвет служил отражением не примиренного мира, а мира накануне драматических событий. Первые образцы христианского искусства носили международный характер, и даже Восток передал Риму светлые краски, которыми жил сам: преобладающий колорит в Дура-Европос – розовый. В церкви Санта-Мария-Антика «Распятие» с его свинцово-фиолетовым фоном, оттеняющим фигуру Христа, кажется чужеродным телом посреди пережитков розового и голубого, с помощью которых монахи, скорее всего, приехавшие из Каппадокии, надеялись и здесь, под соснами и глициниями Авентинского холма, сохранить очарование Малой Азии. (Авторы многих выдающихся произведений романского искусства, например из аббатства Сен-Савен-сюр-Гартамп, и не подозревали, что цвет может быть средством драматической выразительности.) Видимо, художники катакомб не случайно часто избирали для своей убогой жалобной символики коричневый, но их убожества не хватало, чтобы выразить драматическое мироощущение. Своим отказом от относительной римской иллюзии христианское искусство, желая оторвать свои фигуры от стен, и не ради создания новой иллюзии, а ради прикосновения к тайне (позже этот кажущийся парадокс гениально разрешит витраж), предугадывало, что цвет может говорить своим языком. Начиная со Святой Пуденцианы цвет приобретает значение, от которого больше нельзя отмахнуться, и его роль не будет сводиться только к драматической выразительности. В Святом Косме насыщенный темный тон купола уравновешивает тяжеловесные фигуры персонажей и освобождает их от сходства с барельефом. В синей-белой гамме орнаментальных композиций и коричнево-золотой в базилике Сант-Аполлинаре-Нуово (Равенна) возродится декоративная традиция, но это будет иметь отношение к совершенно иной области. Исследование области цвета началось с небольших полотен в базилике Санта-Мария-Маджоре; в Святой Пуденциане цвет гармонизирует с ее монументальностью и однородным ритмом григорианского хорала; в Святом Косме, отказываясь от примитивной гармонии, он находит полноту, основанную на противопоставлениях, которые его поддерживают и продлевают, подобно контрфорсам в нефах кафедральных соборов. Мог ли Эль Греко, не вздрагивая от радости, смотреть на красноту облаков вокруг Христа, исчезающую в скоплении звезд, и голубизну дня, сгущающуюся до синевы римской ночи? В этой восхитительной мозаике содержится весь потенциал искусства, и история, отворачиваясь от Рима, бросает там первого великого западного художника.
