Римские художники писали своих персонажей на нейтральном фоне, похожем на театральный задник. Рельефная стена, кусок пейзажа, даже перспектива в копиях Тимомаха – это декорации для фигур, похожих на статуи. В христианском искусстве этот фон становится еще более абстрактным, но он сливается с персонажами, которые погружаются в него, словно тонущие корабли. Христианское искусство заново изобретает ночь и зажигает в небе «Бегства в Египет» звезды пустыни. В Византии, как и в соборе Святого Космы, свинцово-синий фон фресок и мозаик не только внушает мысли о драматизме окружающей вселенной, но и помещает персонажей в замкнутый мир и лишает их независимости, как христианство лишает жизнь индивидуума связи с империей и привязывает ее к христианской судьбе, Змею-искусителю и Голгофе. Христианство претендует на то, что оно есть Истина, а не Реальность: с его точки зрения, жизнь, которую римляне считали реальной, не была истинной жизнью. Но, чтобы изобразить жизнь истинную, ее следует оторвать от реальности. Писать надо не мир, а Иной мир. Любая сцена достойна быть запечатленной лишь в той мере, в какой она является частью этого иного мира. Отсюда золотой фон, не похожий ни на настоящую поверхность, ни на далекий пейзаж, зато дающий представление об иной вселенной; отсюда стиль, который невозможно понять, пока видишь в нем попытку изобразить реальность, потому что он находится в вечном поиске преображения. И это касается не только персонажей: Византия стремится выразить мир как таинство. Дворцы, политика, дипломатия – во всем, как и в религии, снова чувствуется старая восточная жажда тайны и обмана. Если бы искусство ограничивалось изображением пышности императоров и императриц, оно было бы очень поверхностным, но оно служит разменной монетой искусству великой тайны, и его профанная часть неразрывно связана с сакральной. Достаточно сравнить бюст римской императрицы и портрет Феодоры, Деву Марию из собора Святой Пуденцианы, святую Агнессу Римскую и Деву Марию из базилики на острове Торчелло. В последней воплощена вся колдовская сила Византии: одинокая фигура на фоне темного купола расположена так, чтобы ничто не помешало ей вести диалог с судьбой. Внизу – святые и пророки; еще ниже – настоящая толпа молящихся. Наверху – ночь, заимствованная у Востока; ночь, превращающая небосвод в суетливое брожение светил, а землю – в такое же бессмысленное зрелище, как тень армий, если только на задумчивом лике бога не отразится нечто, отменяющее ее эфемерность.
Христианское искусство даст нам то, в чем византийское поначалу отказывало Деве Марии, – акцент на материнство яслей и Креста, – попутно утратив то, что делало ее женским прототипом Пророка. Образ Пророка господствовал над Византией, как впоследствии будет господствовать над всем православным миром. Это не пророк Израиля, исполненный гнева и отягощенный историей; это уже славянский пророк, вдохновенный носитель истины, божий человек. В тени иконописных образов Зосимы, князя Мышкина и Алеши Карамазова бурлит все неистовство Достоевского; похожие фигуры во множестве появляются в Византии в образе убийц, мучеников и слепцов – менее трогательных и более пылких. Ответ Достоевского обвинителям Алеши станет последним невнятным отголоском тех, кто жил в Боге, смущая обличителей грешницы. Дух Византии – это настойчивый призыв отказаться от внешней видимости и устремиться к нирване, в которой человек не теряется в абсолюте, но прикасается к Богу. У Достоевского, как и в нашем Средневековье, он примет обличье милосердия. На Западе пророки станут святыми; в Византии святые стали пророками.
Вот почему Христос, так не похожий на римских святых, в Византии обретает сходство с пророками. Он и есть совершенный Пророк. После паралича последней имперской фигуры и вплоть до Мадонны с Торчелло и Христа из Монреале формируется Возрождение Востока, неостановимое обращение свободного человека и героя в Божьего человека. Искусство отныне стремится не изображать этого вдохновенного человека, а творить мир, в котором у него есть свое место, как позже это будет делать музыка. На протяжении веков и на пространстве от Черного моря до Океана, пока цари выкалывали глаза своим побежденным соперникам, великие торжественные фигуры опускали людям веки, чтобы обильная мировая скверна не отвлекала их от созерцания тайны. Так же, как Аполлон стал Буддой, Юпитер стал Вседержителем. И разве не благодаря Кресту возродятся Египет и Вавилон? И снова, в очередной раз, утвердится стиль вечности.
Отношения западного мира с античными фигурами носят иной характер.
