Голоса безмолвия полностью

Христианству пришлось столкнуться с необходимостью выражения многих чувств, прежде игнорируемых. Если ассирийское искусство изображает пытки, то остается равнодушным к страданиям пытаемых. Стиль богинь-матерей с берегов Евфрата не годился для изображения Богоматери, да и какое искусство могло бы показать женщину перед телом казненного сына? Величайшее открытие христианства в области изобразительного искусства заключалось в том, чтобы изобразить в роли Богоматери любую женщину, и это воздействовало на зрителя сильнее, чем попытка возвысить эту роль – через идеализацию и символ – до сверхчеловеческой. В сцене Рождества в Шартре Дева Мария указательным пальцем поправляет пеленки младенца. Подобные «спонтанные» проявления чувств в жестах или выражении лиц поначалу не были широко подхвачены; пафос, с каким Иосиф Аримафейский и Дева Мария поддерживают один тело, вторая – руку Христа, поглаживая ее, в сцене Снятия с креста, далеко не находка Треченто; он повторяется и в Ле-Лиже, и в Сен-Савене, и в Монморийоне, и на относительно стилизованных романских фресках. Первоначально этот жест оставался абстрактным и лишь затем медленно наполнялся жизнью… Если человечество плохо понимает собственный опыт, то потому, что сознает его через логику и рационализацию; искусство базирует свое воздействие либо на символическом выражении знакомых нам чувств, то есть все на той же логике, то на иррациональном и часто категоричном выражении чувств, которые мы узнаем (так Джотто пишет Деву Марию перед Вознесением не ликующей, но скорбящей). Готическая выразительность сцен относится к предшествующей выразительности так же, как современный роман к роману в стихах.

По всей видимости, приукрашенное изображение каждой сцены, превращающее любое античное искусство в театр, не обходилось без использования маски. Азия, театр которой тяготел к церемонии, также была одержима маской. Вплоть до великого христианского искусства маска встречается повсюду; даже на римских портретах, где каждое лицо либо бесчувственно, либо тщательно скрывает свои чувства. Кроме того, если античной живописи и скульптуре были ведомы радость, чувственность и гнев, то Шартру и Реймсу – медитация, нежность и милосердие. Все, что идет от чувств, может быть выражено в телесной форме или в форме движения: сладострастие – округлостью груди, радость – рисунком танца, независимо от абстрактного характера лиц; но лицо – это средство выражения чувств. В античной скульптуре подвижная часть лица – глаза и рот – почти не имеет значения, тогда как христианская скульптура уделяет ей огромное внимание. Когда мы в музее доходим до залов готики, нам кажется, что мы встречаем первых по-настоящему живых людей. На выходца из Азии наше средневековое искусство производит впечатление бесстыдства в значительно большей степени, нежели греческие ню: готическое искусство сняло с человека маску. Ничто так не оправдывает наготу, как стирание индивидуальных черт с лица, и Возрождение очень хорошо это поймет.

Появились святые. Они были связаны с теми или иными ремеслами или местами: не несчастные куколки, из которых должна вылупиться уникальная мудрость, а свидетели святости столь же многообразной, сколь многообразен мир. Святой является святым не в той мере, в какой он царит над человечеством или свободен от человечности, а в той мере, в какой он превосходит человека, оставаясь человеком; он – ходатай в области форм, и не только, он – свет, озаряющий стертые черты народа, возделывающего ниву. Отсюда – от абстракции к конкретике – особая природа того, что называют средневековым реализмом; эти скульпторы-реалисты стараются изображать персонажей, которых они в глаза не видели: Христа, Богоматерь, святых…