Голоса безмолвия полностью

Их объективность была воображаемой, поскольку они никогда их не видели, но все же это была объективность, потому что от них требовалось не выдумывать облик Христа, как прежние художники выдумывали облик Зевса или Осириса, а угадать его. Христос на кресте существовал; скульпторы не требовали от распятия, чтобы оно было красивее других распятий: они хотели, чтобы это было распятие Христа; они ощущали себя не столько «творцами», сколько теми, кто приблизился к истине. Невозможно без волнения думать о первых ремесленниках, которые осмелились своими неумелыми руками воссоздать Лик Голгофы. Когда в мире исчез западный дух (разве в 500-м году на земле – от Памира до Ирландии и Испании – оставалось что-нибудь, что не было бы Востоком?), Византия завладела сакральным: так появились повторяющиеся лица, которые первое скромное распятие – символ боли – преобразовали в абстракции. Некоторый испуг, ощущаемый в ряде фигур из монастыря Тавана и в ранней готике, объясняется неуверенностью христианского художника, заговорившего не с Творцом и не с Вечностью, а с умирающим плотником, агония которого длится на протяжении веков, пока человечество спит. Если какой-нибудь египтянин, ассириец или буддист и сумели бы изобразить своего бога распятым, то им пришлось бы ради этого разрушить собственный стиль. И даже в греческой скульптуре поверженный Прометей оставался запрещенным героем…

Средневековое искусство почти всегда изображает сцены драматических – или так или иначе связанных с драмой – событий. Тот факт, что оно первым обратило внимание на такие сцены, объясняется исчезновением античной живописи; живопись всегда выглядит более зрелищно, чем скульптура. Медея Тимомаха, сжимающая кинжал и глядящая на детей, которых собирается убить, является частью сцены, но, в отличие от той же Медеи на картине мастера Возрождения или, например, Энгра, она не выражает никаких чувств. Нарратив античного искусства приводит к театру, нарратив христианского искусства – к Тайне. Даже в спокойные дни будущий христианский мученик неотделим от казни, которая наполнит смыслом его жизнь. И не только его, но и того, кто будет за ней наблюдать, потому что мученик – это не случайный человек, а свидетель: если страх Медеи или боль Ниобы касаются только их, то горе Богородицы касается всех людей. Не христианство изобрело сцену, но оно догадалось ввести в нее зрителя.

Стиль античных сцен ничего не говорил христианину, потому что служил риторическим приемом выразительности. Он часто предполагал превосходство скульптора над скульптурной композицией, представленного действия – над представленным объектом. Стиль Лаокоона утратил бы свою выразительность, да и вряд ли появился бы, если бы Лаокоон умер ради скульптора. Гений последнего трогает нас больше, чем изображенная им боль, потому, что эта боль касается только художника в нем; но в глазах человека, искренне верящего, что Христос умер ради него, нет и не может быть такого гения, чье мастерство тронуло бы его больше, чем смерть Христа. Чтобы появился готический скульптор, античному скульптору пришлось исчезнуть. Он снова возродится, уже на службе Христа, когда распятие станет для него в первую очередь обещанием искупления.

Галло-римское искусство – не предшественник романского искусства, отделенного от него пятью веками и выражающего противоположные смыслы; по сути это языческое искусство, даже если само себя таковым не считает. Языческое искусство умирающих богов, в котором языческий космизм вырождается в суеверия, а от призыва леса остаются лишь какие-нибудь сумеречные феи, старается не столько сохранить римский порядок, сколько от него избавиться, укрыться за своими каменными лохмотьями. Отдельные города, не полностью стертые с лица земли, когда после нашествий терпеливый друидский лес вернул себе господство, походили не на будущие коммуны, а на большие негритянские деревни. Франция, которой предстояло стать самой густонаселенной страной мира, представляла собой Абиссинию без столицы. За пределами монастырей выжил единственный вид искусства, вытеснивший галло-римское. Нам оно знакомо хуже последнего, поскольку от него сохранились только надгробные изображения. Наиболее многочисленные из них попросту возвращаются к знаку: скульпторы с одинаковым равнодушием лепят профили и выбивают на могилах имена забытых героев. Однако в некоторых есть смысл, но он останется неясным, пока они окончательно не исчезнут; судя по всему, он имеет этническую основу. С каким волнением мы смотрим на золотые монеты эпохи Меровингов, на которых после семисотлетнего перерыва вдруг появляются признаки кельтских монет (так называемых «монет с глазом»). Другие, еще более неясные формы, будут возникать вплоть до периода готики…