Но еще до 1000-го года в ряде областей Рейна, Франции и Испании возникает тенденция к гуманизации, не похожей на византийскую торжественность; в VIII веке мы находим ее образцы в некоторых явно декоративных фигурах из «Молитвенника Гильома Желонского». Романская чувствительность неотделима от этой тенденции; романский стиль ни в коем случае не сводим к элементу варварства, которому он обязан, наряду с панцирной структурой, страстью к декору, к счастью ограничивающему его подчиненность архитектуре. Продолжением романского искусства не станет ни новое ирландское, ни новое сасанидское, ни новое византийское искусство; его продолжением станет готическое искусство; но романское искусство – это не совокупность предметов романской эпохи. Избавившись от налета ремесленничества, оно показывает нам, что формы, чуждые гуманизации, каким бы высоким, а порой и восхитительным ни было их качество, – бесплодны. Две женские фигуры с рельефа собора Сен-Сернен в Тулузе, известные как Знаки Зодиака, вне всякого сомнения, представляют собой произведение искусства, но они лишены потомства: плодовитость найдет себе пристанище не в Сен-Сернене, а в Муассаке. Ювелирная тонкость в отделке фигур из коммуны Сен-Поль-ле-Дакс не получит продолжения: плодовитым будет Хильдесхайм. Творческое начало романского искусства, как и любого другого искусства, определяется тем, что оно привносит своего, а не тем, что оно копирует; мы смогли оценить этот вклад, во‐первых, благодаря тому, что им было создано, а во‐вторых, благодаря тому, что за собой оно привело готику. Оно не стремилось ни ваять горгулий в виде скандинавских драконов, ни копировать стиль визиготских фибул; «влияния», которым оно было подвержено, ничего не говорят нам о гении Гизельберта Отёнского, рейнских анонимов и мастеров Королевского портала из Реймса; оно сообщало византийским старцам стилистику Муассака и поцелуя Иуды, повторенную в Сен-Нектере. Из всех форм, которые конкурировали с романским искусством при его зарождении, ни одна не пыталась опираться на собственное прошлое: варварские, восточные, возникшие на древней крестьянской, а в Средиземноморье даже на античной почве, – все они объединились против общего врага – Византии.
Любая крупная романская фигура, даже орнаментальная, в сравнении со своей византийской родственницей, выглядит человечной; все еще глубоко религиозная, она уже утратила сакральность. Она все меньше отчуждена от мира: большой тимпан в Везле кажется нам более византийским, чем подобные, но меньше пострадавшие (многие головы на рельефах разбиты) тимпаны, особенно если не сравнивать его фото с фотографиями действительно византийских произведений. Если изолированно рассмотреть группу отёнских голов, то сразу станет очевидно, является ли Гизельберт византийским скульптором.
Вот почему искать в романском искусстве корни «германского» или византийского бессмысленно: последние не являются его ферментом и смыкаются с ним только в момент своей общей смерти. Не исключено, что скульптор из Суйака заимствовал свою канву из аквитанских или испанских миниатюр, но его искусство не равнозначно их искусству. Влияние подобных миниатюр на великие романские произведения вряд ли превосходит влияние иконографии. Их существование расширяет наши познания, но объясняет гений скульпторов приблизительно так же, как почтовые открытки – искусство Утрилло. Романское искусство не является ни следствием, ни комбинацией присвоенных им форм; то же самое относится к искусству Матхуры и Лунмыня; точно так же огонь не является комбинацией древесных поленьев.
Фигуры, которые мы за неимением лучшего термина продолжаем называть народными, все еще появляются в эпоху становления романского искусства, как в XVII веке сохранятся псевдоготические бретонские голгофы и святые. Сегодня ранняя европейская скульптура (рамки ранних эпох, в которых искусство выходит из теневой зоны, на протяжении последнего века постоянно отодвигаются) – это народная скульптура, и она постепенно внедряется в Воображаемый музей. Эта скульптура мало попадает в поле зрения истории, потому что не стремится – во всяком случае, на наш взгляд – явно выразить самостоятельно выбранную часть человека. Романское искусство преображает ее, отрывая от случайности и включая в свою могучую общность. Оно ее также христианизирует: даже те из скульптур, что украшают капители церквей, часто выполнены в манере языческого фетишизма, куда более яростного, чем римская аллегория. Мало кого не смутит «Пьета» из церкви в Пайерне! И «Старцы» из Муассака как будто переделаны из этих скульптур…
