Если правда, что Брак, прогуливаясь по сельской местности, держал под мышкой свой натюрморт, то, очевидно, не для того, чтобы проверить: похоже у него получилось или нет, а для того чтобы подсмотреть в деревенском пейзаже соотношения цветов, способные обогатить его работу. (Коро поступал с точностью до наоборот: он возвращался с прогулки, чтобы «дописать картину дома».) Что до этих соотношений, то их число бесконечно, потому что свет – это тоже часть природы… Легенда гласит, что Сезанн завтракал на траве в компании нескольких художников и одного коллекционера, который где-то забыл пальто. Сезанн принялся оглядываться и воскликнул: «Вон там есть черное пятно! В природе такого черного цвета не бывает! – Он побежал и вскоре вернулся с добычей, радостно, но не без доли иронии добавив: – Теперь я знаю, как Гойя писал черным!» Но голубой цвет «Прачек» в природе встречается, как и клешни омаров, которыми Иероним Босх снабдил своих демонов. Художник открывает и закрывает глаза, глядя на реальный мир. Если человеческое лицо больше не похоже на лики его богов, он долго ищет и находит новых богов – случается, что и в человеческих лицах.
В некоторых пейзажах Коро есть нечто неуловимое, явно не имеющее отношения к живописи, благодаря чему утро у него кажется выражением какого-то детского воспоминания и в каждом из нас вызывает трепетное, но непобедимое ощущение Аркадии. Бесспорно, Коро умел уловить эти моменты, но ему, чтобы почувствовать их вкус, достаточно было прогуляться. Он писал их потому, что они дарили ему исключительно сильное ощущение
У Шардена эту роль играет поэзия обыденных предметов; у некоторых малых голландцев – приглушенный послеполуденный свет; у Клода Желле – закат солнца; у Рембрандта – торжественное копошение теней, у Жоржа де Латура – факел или ночник (пусть и унаследованный у других). У больших художников это состояние крайней восприимчивости никогда не носит случайный характер: они его призывают, сознательно или неосознанно. Возможно, то, что мы называем вдохновением, вовсе не противоречит анализу. Вероятно, подобное состояние часто служит импульсом и к зарождению литературного таланта. Есть атмосфера Азии – несколько соломенных хижин и варварский храм на берегу огромной мутной реки – и вот внезапно пробуждается талант Конрада; атмосфера Индии будит Киплинга; нервозная ажитация персонажей плюс сумерки или ночь – и вот нам Достоевский (близкий к Рембрандту); у Стендаля – башни, у Шекспира – черепа, призраки и волшебство. Юноши Леонардо и пытаемые мученики Гойи принадлежат одной и той же области. Шуману лучше работалось, если рядом пахло яблоками; в его музыке яблок нет, зато есть, например, наваждение ночи, которое, возможно, им владело. Похожую роль для Коро играли его утра, отблеск которых мы видим в его живописи. Но картина – это способ фиксации эмоции, а эмоция – способ создания картины; голубой цвет у Коро означает утро, а его утро – это голубой цвет. Вольно или невольно художник ищет в окружающем мире то, что радует его глаз, и использует это – уже сознательно – в своем искусстве. Эти ферменты, при всей их плодотворности, вовсе не обязательны. Самое горячее желание писать может также родиться из осознания несовершенства последней картины. Коро обрел свой гений не в Мортфонтене, а в процессе работы с моделями, которые были ему в общем-то безразличны, что и позволило ему создать не портреты, а «фигуры».
