Посильно ли вам представить боль, заглушающую вой ветра, толпы народа, столпившегося у подножия смотровых башен, слезы матерей, отправляющих сыновей в рабство.
Побережье бухты Тартамэ полнилось натиском страдающих голосов. Они срывались в небо, они обволакивали все вокруг, и никуда нельзя было деться. Хранители пристани, седовласые старцы, затыкали уши, спрятавшись на вышках, скулящих в пришлых ветрах. Им казалось, что под ними океан из человеческих тел, под ними сама боль.
Сицилский зирд ждал свои дары и обещал возвращения короны домой. И все приняли эту жертву, все, кроме старейшины Армахила, что наблюдал за всем этим издали. Он, затаившись на ветреных лугах, принадлежащих розовым сибулам, обозревал толпы народных мучеников, тех, кого уже нарекали Пестовыми рабами. В их число входили и юные парни Кэра-бата[15]. Его парни! Которых отобрал для отправки на Сицил тупоголовый Циберий.
– Вот вам и новоиспеченный лидер прибрежных школ, – пробухтел старик.
Его мантия изумрудного цвета порядком износилась, подол запачкался придорожной грязью от дождя, пролившегося давеча. Стать, присущая высокородному человеку, улетучилась и померкла. Он частенько вспоминал о своем гардеробе в Батуре, покачивая растрепанной головой. Разноцветная одежда была прекрасно пошита и развешана на вешалке. Некоторые из мантий обшивали самоцветами сэйланжские умелицы. А сколько было сандалий, начищенных кожаных сапог, бус и перстней. Теперь все это было неуместным, перстни покинули пальцы, когда потребовалось менять их на еду. За все нужно было платить, его честь не позволяла сидеть на шее у старой подруги, и он делал что мог. Иногда растапливая очаг в доме плодотворицы, старик ныл от того, что не может отдаться полету беспечных дум. Ах, как они струились. Хилес омывал его тело, расчесывал гребнем волосы, подсаживал в морщинистое эльту молодильные растения, и всего этого больше не будет. Старческий взгляд узрел еще одно пятно на одеянии и помрачнел. Единственное лекарство от уныния заключалось в смирении. Да, положение Армахила прескверное, но могло быть и хуже. Взгляд поспешно переменил направление и упал на плечи молодого парня у высокой кустистой травы, чьи кудри трепал игривый ветер.
– Сабис, нас не засекли? – тихонечко спросил он, избегая лишнего шума.
Юный Сабис, усердно посматривая в подзорную трубу, следил за передвижением Гарпиновских псов, благо сейчас они были заняты лишь королевой.
– Им не до нас, – обронил юнец. – Королева прощается со своими подданными. Стража должна быть начеку.
– А рихт[16] Сайленский подле нее? – поинтересовался Армахил, почесывая перстами зудящую бороду.
– Подле, – ответил Сабис, оскалившись пришедшим с побережья ветрам.
В этих ветрах, подобно ингредиентам в духах, чувствовались запахи бурлящего окружения. Свежий бриз океанской воды будто впитал в себя вонь птичьего помета. То были тупуины, манубасты, сибулы. Одни прорезали небо со свистом тревожной души, другие не могли летать, копошась клювами в плодородной почве. Но когда разношерстная толпа замахала сломанными ветвями дикой кэры, словно призывая духов прошлого, воздух наполнился запахом хвои и мелиссы. Юноша с чутьем вольного зверька умел отделять смрад от благовония, даже если все перемешалось.
Отложив подзорную трубу в сторону, он пригнулся к мешковатой сумке, лежащей в густой траве. Покопавшись в ней, юноша вынул пару листов тонкой бумаги и мешочек с измельченной дисовой травой. Его ловкие пальцы, рассыпав травку на папиросную бумагу, довольно быстро скрутили две самокрутки, одну из которых он отдал недоумевающему старику.
– Вот наглец, – прищурился Армахил. – Ты дал мне обещание, что не будешь курить.
– А вы, – усмехнулся Сабис, – что прекратите пить. Однако на вашем поясе алеет питейная фляжка.
– Я пил сто тридцать лет, – ухнул старик. – Бросить так быстро никому не под силу.
Паренек, помяв подушечками пальцев самокрутку так нежно, как прелести юных дев, незамедлительно поднес ее ко рту и зажал губами.
– Ну и?.. – глухо спросил он. – Так вы исполните обещанное?
Глаз опешившего старика задергался, а губы поджались, как у ребенка, познавшего обиду.
– Ну хорошо, хорошо, – забрюзжал Армахил. – Вот, я выливаю.
Его персты затряслись, когда желтоватое пойло, по запаху медовая брага, запенилось на зернистой почве.
– Хм, – улыбнулся Сабис. – Курить не буду. Да и как можно закурить, когда под рукой нет огня.
Его улыбка стала издевательски широкой, отчего Армахил поперхнулся старческой злобой.
– Ах ты пройдоха! – возмутился старик. – Ты обманул меня. И чему только тебя научил Мирдо.
Парень, смахнув прядь черных волос с лица, распрямился на солнышке, что выглянуло из-за туч. Его лучи пали на пядь обнаженной груди, не прикрытую тонкой сорочкой. Полупрозрачные волоски потянулись к свету, молодая кожа засияла подобно начищенному серебру. Увлеченный всем этим старик заалел ланитным жаром, как искушенный священник, но Сабис сбил с ног все его томление.
