– Слава великой кэре, – зевнул он. – Мирдо учил меня другим навыкам, не тем, которыми обладают ваши разнеженные ученики, служители книгомора.
– О чем ты? – насупился старик.
– Об умении гадить в цветочные горшки, – пошутил Сабис. – Вы случаем не вписали этот навык в ваши труды?
– Наглец! – выпалил Армахил. – И как я тебя терплю? Заставил хитростью вылить брату, вручил самокрутку, но осознанно забыл прихватить с собой лучину. Горе, а не ученик.
Сабис, убрав подзорную трубу в сумку, рассыпал на ближнем пустыре крошки хлеба, на которые сбежались розовые сибулы. То было милейшим проявлением юной души. А затем, вернувшись к старику, посмел его поторопить.
– Нам пора, – сказал он. – Время менять повязки вашему гостю. И не дай шестипалый бог, чтобы за нами увязался хвост.
– Эбус знает, где мое прибежище, – отрезал старик. – Вессанэсс запретила ему совать туда нос.
– Надеюсь, он не ослушается ее приказа, – обронил Сабис, накинув сумку на плечо. – Когда же ваша подруга вступит на Салкс? Уже давно пора.
Армахил пожал плечами. После отплытия Бирвингии в Аскию ее следы затерялись. Хотя по разговорам жителей фермерской общины к Батурскому балкону давеча прибилась почтовая сова.
«Наверняка королева скоро сообщит мне свежие новости, – думал старик. – Просто сейчас она вся в заботах».
– Не отставайте, – поторопил его Сабис.
– Иду, иду, – вздохнул Армахил, ковыляя следом за проворным юнцом.
Небо, прогрохотав, озарилось вспышками грозы. Можно было подумать, что тучи зависли лишь над Салксом. Сотни красноперых тупуинов, вперемешку с десятком белокрылых манубастов, кружили над пестреющим побережьем. Кэруны разного толка, кучкуясь на притоптанном песке, возносили над головами ветки красного древа. Представители фермерской общины прощались с двумя сотнями своих собратьев, детьми полей и скотских загонов, по-особому, повязывая на их головы белые ленточки.
– Да возвратятся сыны домой! Да ступят они на край своих полей! – слышались голоса.
На сорочках этих мучеников алела красная полоса, именуемая знаком добровольных страдальцев. Чуть дальше от них толпы Иссандрила в разноцветных одеждах воспевали храбрость сыновей своего града. Три сотни бравых дев и мужей кланялись шестипалому Богу, водруженному в песок в виде тотема, как и красному древу, скрученному из ветвей. На них не было сорочек, а красные полосы от подбородка до пупка размазались в движении разгоряченных тел.
В стороне, ближе к воде, ревели ученики Кэра-бата, уж кто-кто, а они не были добровольцами. Две сотни юношей, закончивших свое обучение в угоду зирданскому варвару, не верили в происходящее. Подле них расхаживал новый лидер Кэра-бата, Циберий, неуместно ставящий им в пример бывшего раба зирда – Армахила, сумевшего выжить и сбежать с огненной земли. Но этот единичный пример нисколько не утешал юнцов, в основном невольники Песта заканчивали свои мучительные дни в оковах рабов.
Недостающие триста душ подоспели с трудовых колоний во главе со своим старостой Мирдо. В этот час его кухарки под крылом добродушной Порсизы, раскинув полевые кухни, готовили кашу из тифилового зерна для тех, чей путь продолжался в оковах.
– Побольше масла, мои дорогие, – приговаривала Порсиза. – Во имя пожертвовавших собой.
Прибрежники Ферты Гиз, готовя баржи к погрузке рабов, не подымали глаз. Мэйса запретила своим трудягам и думать о добровольном самопожертвовании. И теперь, когда они искоса поглядывали на юнцов Кэра-бата, в их глазах проступал стыд. Ссылаясь на малочисленность своей общины, Гиз, наоборот, просила королеву привлечь под свою длань больше душ. Чего только стоила новость о крушении «Северной Пирэллы», что было надобно вновь отстроить. Теперь в королевской гавани ««Одир» смотрелся одиноко. Королева отказала мэйсе[17] в предоставлении свободных рук и, более того, задела ее самолюбие, сняв с молодого эмпиера груз всех обвинений. Вильвин, к слову сказать, чувствовал себя вполне хорошо, не считая того, что ничего не помнил из приключившегося в шарбуте[18]. Он изредка посматривал на мэйсу Гиз у причала, продвигаясь по пути королевской стати.
