Норф Гессар, вооружившись белым пером, пергаментом и горшочком с черной смолой деревьев Эку, произрастающих возле отрога изгоев, сидел по правую руку от шаманки и был готов писать по-кэрунски ее высшую волю. За возвышением, на котором находился трон, простирались ступенчатые насесты, на них восседали представители касты «белых сов». Шаманы, разодетые в травяные одежды, покуривали в костяных трубках дисову траву, похихикивая от образов, снизошедших в их пустые головы. Когда-то, а точнее восемь лет назад, ее завезла сюда плодотворица Салкса, старая Бирвингия, получающая за это маленькое удовольствие, выращенное на собственных полях, три тысячи изумрудных пет в год. А нынче, к слову сказать, она снова находилась в этом природном зале, но уже пленницей, закованной в прочные цепи. Место, которое было ей отведено, находилось на самом нижнем пороге, сразу после насестов, где располагались служители из касты тенистых рум и воины когтистых псов. Они-то ее и держали, как собаку на крепкой поводке.
– О великая королева Салкса, – надменно обронила Бакина, – пиши, мой Гессар.
Юный норф, макнув кончик пера в горшочек, принялся выводить на пергаменте стройные буквы.
– С прискорбием к вашему положению, по отношению к зирданскому варвару, я вынуждена принести вам еще больше плохих новостей.
Бакина взмахом руки, родившим напористый ветер, повелела служке принести курительную трубку и поджечь в ней щепотку травы. Та поспешно исполнила ее волю, склонившись перед ней, как подобало самой низшей касте.
– Во время притаргского заката, – продолжила она, – что воспылал три луны назад, заката амийских охотников и диких воплей из бездны Гессальских вод, мои воины узрели растерзание вашей «Северной Пирэллы». Она проплывала возле берегов Аскии, когда от буйства или же возмездия подводных сущностей, нарекаемых Гивалами, ее мгновения были сочтены.
Лживая старуха выпустила из легких потоки дыма, что, клубясь, походили на бестелесный духов.
– А ты освоила кэрунский! – чья-то напористая речь пламенем сорвалась от нижних порогов. То была склоненная перед властью, неумытая Бирвингия, сотрясающая свои цепи.
– За столько лет, с последней нашей встречи, – отозвалась Бакина, – Ваш несносный язык паразитом залез в мои мудрые мысли. Так что и не вытянешь.
Бирвингия плевалась от этих слов, ведь она хоронила ее буквально заживо.
– Пиши, Гессар. – повелела шаманка, отмахнувшись от от причитаний неугодной старухи, как от мухи. – К моему большому сожалению, о великая Вессанэсс, мои ладьи подоспели к месту крушения слишком поздно. Нам с трудом удалось отогнать изумрудных монстров и обнаружить десяток разорванных тел на водной колыбели. Наверняка вы хотели отправить к нам гонцов для чего-то важного, но, увы, они не сошли на берег.
– Гадина! – выпалила плодотворица, за что и получила удар в живот. От боли она простонала, прищурив в безысходности покрасневшие глаза.
– Мой долг был сообщить вам об этом, – изрекла Бакина, – на то есть законы Священного Союза, чтимые всеми. К которым я трепетно отношусь.
На ветвях хвойных шульер, замкнутых в нефы, галдели белые совы, словно потешаясь над страданиями пленницы. Недобрая сотня белокрылых птиц гадила прямо на головы восседающих ниже, но, похоже, только Бирвингия сторонилась как могла этих непроизвольных атак.
– Я закончила с письмом, мой дорогой Гессар, – сказала Бакина. – Отправь его сегодня же с совой, пока солнце не опустилось за горизонт.
Юный норф утвердил ее волю поклоном головы и отложил перо в сторону. Потребовалась пара минут, чтобы черная смола высохла. За эти пару минут он встал с верхней ступени насеста, распрямился и соловьиным свистом вызвал почтовую сову. Медленно кружась, она слетела с ветки прямо на его руку, спрятав широкие крылья. Пергамент, скрученный в свиток, не нужно было привязывать к совиной лапке, эти птицы намертво вцеплялись когтями в то, что им давали. А произнесенного слова – Вессанэсс – хватило для того, чтобы обозначить пернатой путь до адресата. Птица вспорхнула и вылетела в кроновый просвет, Бирвингия только и слышала ее отдаляющийся свист.
– Теперь я могу заняться тобой, – сказала Бакина, оглядев пленницу с высоты своего трона, как сова, что охотится за мышкой. – Гессар, помоги мне спуститься.
Оратор исполнил ее волю и сопроводил старуху вниз. Она с трудом перебирала ногами по деревянным ступеням, скрипящим усталыми невольниками. Их путь от трона до нижнего порога длился всего три минуты, но они показались Бакине целой вечностью. Плодотворица не могла поверить своим глазам. Даже она в своем преклонном возрасте не такая жалкая и немощная.
«И это та самая лесная ведьма, что вызывает ветер? – не верила она. – Любое дуновение собьет ее с ног».
Когда же шаманка подошла ближе, Бирвингию заставили преклониться. Это было несложно, воинственным псам только и стоило ударить по старушечьим ногам. Плодотворица пала на колени, прокряхтев от бессилия. Палманэя[5]на ее эльту[6] зашевелилась, разделяя боль дряхлого тела.
