Шлюпка, накренившись на песчаном берегу, омывалась подступающими волнами. В них бирюзовой безмятежностью, казалось, хранились покой и мир. Вот только вчера зирданцы жгли поверженную «Фендору», резали и убивали гатуилских кхалкхи[8], прямо на этих водах, а теперь легкий ветерок и плеск умиротворяющих волн, будто всего этого не было. Материнские слезы, пропитавшие золотистый песок, многочисленные следы от голых подошв ног: время беспощадно избавилось от неугодного воздействия. В отдалении от шлюпки громоздилось изваяние птицы думает, роняющее зловещую тень на часть побережья зловещую тень, в которой прятались от слепящего солнца крикливые тупуины[9], галдящие в схватках между собой. Они изредка выбегали на раскаленный песок до ближайших кострищ, выискивая в пепле чем поживиться. Эти кострища тянулись по всей береговой линии, но ни Сэл, ни Фендора не знали, что они были погребальными. В одном из таких виднелась не догоревшая голова богини Депоннэи[10], хмуро смотрящая на застывших над ней наблюдателей.
– Богиня смерти, – сказала Фендора. – Амийцы[11] сжигают ее изваяние, когда намечается великая охота.
Девушку не интересовала великая охота, а лишь то, что вокруг было странно тихо.
– Где же все люди? – спросила она, озираясь по сторонам. Фендора не понимала, кто такие люди, но так как Сэл была иноземкой, наверняка людьми она называла народность амийцев.
– Амийцы, их зовут амийцы, – поправила рабыня. – Они красноликие почитатели птицы думает, а еще охотники и члены Священного Союза.
– О боже, – вздохнула Сэл. – Дай сил не сойти с ума он бесчисленных названий.
Она всматривалась в кострище, в очертания обугленной деревянной головы, моля, чтобы все это закончилось. В ее руках, зажатый крепко-накрепко, чернел Баргский нож, важное оружие, если верить поверженной ведунье.
– Ты знаешь, что это? – вопрос, адресованный рабыне, давно зудел в девичьей голове и вот сорвался с губ.
Фендора на секунду приметила нож, а затем отвела взгляд в сторону, будто этот предмет принес ей много горя.
– Отчего же не знаю, – ответила она. – Символ власти Барга Сизого.
Рабское сердце забилось намного чаще, почувствовав все опасения страдающей девушки, застывшие ледяной коркой на бледном лице.
Такого ответа было недостаточно, и Сэл, заглянув в умудренные жизнью глаза, потребовала объяснений.
– Для чего же он нужен? – сошло с обветренных губ.
– Сохрани его, – попросила Фендора. – С ним мы сможем лишить Баргских детей будущего. И низвергнуть в ту же тьму самого Барга. Пока знак власти белого цвета, как тело Фалкса[12], он дает право быть орбутом. Нож почернел, и его ничем не отбелить, а значит, время власти его хранителя сочтено.
«Такова была воля Гирды, – подумала Сэл. – И я исполню ее».
Прибрежный ветер трепал их волосы как озорное дитя, качая измотанные тела из стороны в сторону. Две серые, понурые фигуры, будто тот же пепел, уносимый вдаль.
Девушка, обернувшись, обозрела бухту Лату, приметив на Гессальских водах контуры корабля. То было судно капитана Пидмена, нарекаемое злосчастной Депоннэйей в честь богини смерти.
– Может быть, амийцы, – она помедлила, вспоминая слово, – на этом корабле.
Фендора покачала головой.
– Не все же, – она, зачерпнув ладонью горсть песка, просеяла его сквозь пальцы. – Вчера скалистый Рэхо оповестил о неудаче Катиса, а значит, возможно, сегодня ночью прибудут их каратели, – рабыня вздохнула. – Я не вижу «Экильдии» и «Серлеи», как и других кораблей, посему предполагаю, что торговцы разместили часть народа на судах, отплывших подальше.
«И мой отец может быть среди них», – подумала Сэл.
– Мы можем обойти прибрежные хижины, – предложила Фендора. – Возможно, кто-нибудь остался. Если же нет, то наверняка пристанищем народа послужит Думастирий. И, дайте силы великие боги, к вечеру мы прибудем туда.
Сэл, потупившись, сделала несколько шагов к ближайшим постройкам. Затем остановилась. От пришедших скорбных мыслей ее руки задрожали. Фендора, ковыляющая за спиной, заприметила эту дрожь, она и сама боролась с ней.
– Что будет с телом Гирды? – обронила Сэл. Ее пальцы сомкнулись в кулачки.
Фендора боялась даже об этом подумать. Для таких отступников, как Гирда, белый Фалкс приготовит вытесанный кол.
– Не знаю, – сказала она. – Но моя сестра не сдастся. Души умерших рабынь не спешат покидать мир, они всегда ищут оболочку. Возможно, Гирда к нам вернется, но в другом теле. Если с ней не поступят, как с Бифой.
– С Бифой? – поинтересовалась Сэл.
– Да. Малышкой Бифой, что была убита во время показательной казни. Ее дух, отчаявшись, пытался попасть в недомогающее тело Савистин, но был изгнан зирданскими варварами.
– Ваш мир, – пренебрежительно произнесла Сэл. – Пристанище самой тьмы, что сгорит в огне ненависти.
Рабыня ничего не сказала, в ее материнских мыслях томился израненный сын.
«Что с ним случилось? – думала она. – О мой бедный мальчик Либус, надеюсь, ты еще жив».
Взойдя на деревянное крыльцо первой хижины, Сэл тихонечко постучала в дверь. Такие были обычаи людского мира, что наверняка здесь казались чем-то смешным.
