Все ближе, все яснее слышатся трубы и барабаны, земля содрогается под тяжестью пушек, грохнули ружейные залпы. Выкатил глаза Шарац и принялся скакать как бешеный; завопили те двое, забарахтались что есть силы. Шарац горячился все больше. Изрядно смутился Марко, но взял себя в руки, наполнил корчагу вином, осушил и подошел к Шарцу со словами:
Грянули пушки, вздрогнул и сам Марко, и Шарац взвился, совсем обезумев; слетели с него те двое и откатились с воплями в канаву. Засмеялся Марко, хоть и не до того было, и едва успел вскочить на Шарца.
Когда ружья и пушки загремели совсем уже близко, Шарац перемахнул через канаву и понесся как одержимый через поля и нивы, через овраги и чащи. Не может остановить его Марко. Пригнулся он к луке, заслонил лицо рукою, чтобы не исцарапали ветки; слетела с него соболья шапка, по бедру бьет сабля, а Шарац мчится вперед, не разбирая дороги. Едва вылетели они на чистое место, Марко увидел, что со всех сторон окружен войском. Гремят трубы, бьют барабаны, стреляют ружья, палят с окольных холмов пушки. Впереди войско, позади войско, слева, справа — повсюду. Шарац встал на дыбы и кинулся вперед, Марко схватил булаву и ринулся в толпу, которая все сгущалась вокруг него. Два часа билися с лишком, Шарац покрылся кровавой пеной, да и Марко притомился, размахивая тяжелой булавой. Ружья не могли причинить ему вреда: на нем было железное оплечье, поверх него кольчуга, из стальных колец сплетенная, а на ней еще три слоя одежды да волчья доха. Но все же перед ружьями, пушками и градом ударов не устоял даже Марко. Отняли у него коня, отобрали оружие, связали и под конвоем повели в уезд на допрос.
Впереди него десять солдат, за ним десять и по десяти с обеих сторон, и у всех заряженные ружья и примкнутые штыки. Руки ему связали сзади и надели на них наручники; ноги заковали в тяжелые кандалы по шесть окк весом. Батальон солдат — головной конвой — впереди, позади шагает полк, а за полком громыхает дивизия, которую замыкает дивизионный генерал, окруженный штабом, а по сторонам грохочут на холмах артиллерийские дивизионы. Полная боевая готовность, как в военное время. Шарца ведут двенадцать солдат, по шесть с каждой стороны; на него надели крепкие поводья и намордник, чтобы не укусил кого. Марко насупился, потемнел лицом, усы повисли и раскинулись по плечам. Каждый ус с полугодовалого ягненка, а борода до пояса — с годовалого. По дороге народ карабкается на заборы, изгороди, деревья, чтобы поглядеть на великана, что выше всех окружающих на голову и больше.
Привели его в полицию. В канцелярии сидит уездный начальник, маленький, щуплый человечек с впалой грудью и тупым взглядом, покашливает при разговоре, а руки у него как прутики. Слева и справа от стола выстроились по шесть стражников с пистолетами на взводе.
Поставили скованного Марко перед ним.
Испугался начальник, хоть Марко и в кандалах, дрожит как в лихорадке, вытаращил глаза и слова сказать не может. Еле-еле пришел в себя и, покашливая, начал глухим голосом допрашивать:
— Ваше имя?
— Марко Королевич! — гаркнул Марко.
Начальник вздрогнул и выронил перо; стражники отпрянули, а зеваки стали давиться в дверях.
— Говорите, пожалуйста, тише, вы находитесь перед представителем власти! Я не глухой. Год рождения?
— Тысяча триста двадцать первый.
— Откуда?
— Из Прилепа, города белого.
— Чем занимаетесь?
Марко удивился этому вопросу.
— Я спрашиваю: чиновник вы, торговец или землю обрабатываете?
— По какому делу вы сюда явились?
— Как по какому делу? Да вы же сами изо дня в день меня призываете вот уж пятьсот лет. Все поете обо мне в песнях да причитаете: «Где ты, Марко?», «Приди, Марко!», «Ох, Косово!», так что мне уж в могиле не лежалось, я и попросил господа бога отпустить меня сюда.
— Э, братец, глупость ты сделал! Это просто так в песнях поется. Будь ты умнее, ты бы не обращал внимания на песни и не было бы неприятностей ни у нас с тобой, ни у тебя с нами. Если бы тебя официально, повесткой вызвали, тогда другое дело. А так нет у тебя никаких смягчающих обстоятельств. Чепуха, какие еще дела у тебя тут могут быть?.. — раздраженно закончил начальник, а про себя подумал: «Черт бы побрал и тебя, и песни! Людям делать нечего, выдумывают да распевают всякую чушь, а я теперь отдувайся!»
сказал Марко как бы про себя, а потом обратился к начальнику: