Надоело Марко в деревне, и решил он идти в Белград, там попробовать сделать что-нибудь для Косова и дознаться, почему это так его звали — искренне, от всей души — и так принимают.
Пришел в Белград. Экипажи, трамваи, люди — все торопятся, толкаются, пересекают друг другу дорогу. Чиновники спешат в канцелярию, торговцы — по торговым делам, рабочий люд — на работу.
Приметил Марко видного, хорошо одетого господина. Подошел к нему, поздоровался. Тот от неожиданности отпрянул назад, да и стыдно, что его с таким оборванцем увидят.
— Я Марко Королевич. Пришел помочь своим братьям, — сказал Марко и поведал все: как он пришел, зачем пришел, что с ним было и что думает делать дальше.
— Та-ак. Рад с вами познакомиться, господин Королевич! Очень приятно! Когда вы собираетесь в Прилеп?.. Очень, очень рад, но, извините, тороплюсь в контору! Сервус, Марко! — сказал чиновник и поспешил прочь.
Марко обращался к другому, третьему. Но с кем бы ни заводил речь, разговор кончался одним и тем же: «Тороплюсь в контору! Сервус, Марко!»
Затосковал Марко, начал впадать в отчаяние. Проходит по улицам молча, нахмурившись, усы раскинулись по плечам, никого не останавливает, ни о чем не спрашивает. Да и кого спрашивать-то? Кого ни останови, все спешат в контору. О Косове никто не вспоминает. Ясно, контора важнее Косова. Марко, хоть и крепкие у него нервы, стала выводить из себя эта контора, которая, насколько он понял, успешно конкурировала с Косовом. Невтерпеж ему было среди этой толпы людей, которые будто ничего иного и не делают, как только спешат в контору. А крестьяне жалуются на неурожаи и старост, торопятся в поле, работают от зари до зари и ходят в рваных опанках и дырявых штанах. Потерял Марко всякую надежду и уж никого больше не расспрашивал, ни с кем не заговаривал. Ждет не дождется, когда бог опять призовет его на тот свет, чтобы не мучиться больше; каждый серб был занят своими делами и заботами, а Марко чувствовал себя совершенно лишним.
Однажды шел он так, грустный, унылый, да и деньги у него кончились, не на что было вина выпить, а корчмарка Яня давным-давно в могиле — уж она-то поднесла бы ему в долг. Бредет он так по улице повесив голову, вот-вот заплачет, вспоминая старых друзей, а особенно пригожую, горячую Яню и ее холодное вино.
Вдруг видит Марко — перед большой корчмой толпится народ, а из помещения раздаются громкие голоса.
— Что тут такое? — спрашивает он какого-то человека, разумеется, прозой — после стольких мук и он перестал стихами разговаривать.
— Патриотический митинг, — отвечает прохожий, окидывает его взглядом с головы до ног и, учуяв в нем что-то неблагонадежное, слегка отодвигается от него.
— А что там делается?.. — опять спрашивает Марко.
— Иди, брат, да посмотри сам! — сердито обрывает тот и поворачивается к Марко спиной.
Марко вошел внутрь, пробрался в толпе и сел с краешку на стул, чтобы не бросался в глаза его высокий рост.
Людей в корчме, как сельдей в бочке, и все возбуждены пламенными речами и дебатами, так что на Марко и внимания никто не обратил.
Впереди сооружен помост, на нем стол для президиума и столик для секретаря.
Целью митинга было принятие резолюции, осуждающей варварское поведение арнаутов в Косове и по всей Старой Сербии и Македонии и протестующей против насилий, которые сербы терпят у своих собственных очагов.
При этих словах, произнесенных председателем, объяснявшим цель митинга, Марко преобразился. Глаза его загорелись жарким огнем, дрожь пробежала по телу, кулаки начали сжиматься сами собой, а зубы скрежетать.
«Наконец-то я нашел настоящих сербов! Вот кто меня звал!..» — подумал просветлевший Марко, предвкушая, как он их обрадует, открывшись. От нетерпения он вертелся на стуле так, что чуть не поломал его. Но сразу открыться он не хотел, ждал подходящей минуты.
— Слово предоставляется Марко Марковичу! — объявил председатель и позвонил в колокольчик.
Все встали, чтобы лучше слышать прославленного оратора.
— Господа, друзья! — начал тот. — Прискорбно, но сами обстоятельства, чувства, вызванные ими, заставляют меня начать свою речь стихами Якшича:
Наступила мертвая тишина. Люди затаили дыхание, замерли. Только Марко проскрежетал зубами и скрипнул стулом, на котором сидел. Со всех сторон устремились на него гневные, презрительные взгляды за то, что он посмел нарушить священную патриотическую тишину.
Оратор продолжал: