Начальник растолковал ему, что оружие придется снять, если он думает остаться на службе и получать жалованье.
Видит Марко, делать нечего, — человек ведь он, жить надо, а за душой ни гроша не осталось, да догадался спросить:
— А нет ли такой службы, на которой носят оружие, чтобы я мог там служить?
— Стражники носят оружие.
— А что они делают?
— Ну, сопровождают в дороге чиновников, защищают их в случае нападения, следят за порядком, за тем, чтобы не причинили кому ущерба, и так далее, — объяснил начальник.
— Вот это да! Это хорошая служба! — воодушевился Марко.
Стал Марко стражником. Тут опять сказалось влияние среды, влияние достойных потомков с их горячей кровью и восторженным стремлением послужить своему отечеству. Но и на этой службе Марко был хуже самого негодного из своих потомков, не говоря уже о тех, что получше.
Разъезжая с начальником по уезду, видел Марко много зла и бед, а когда ему показалось однажды, что и его начальник поступил не по справедливости, отвесил он ему оплеуху и выбил три зуба.
После долгой ожесточенной схватки Марко связали и препроводили в сумасшедший дом на проверку.
Этого удара Марко не смог перенести и скончался, конец разочарованный и измученный.
Предстал он перед богом, а бог хохочет так, что небо трясется.
— Ну что, Марко, отомстил за Косово? — спрашивает он сквозь смех.
— Настрадался я вдоволь, а горькое мое Косово и видом не видывал! Били меня, в тюрьме держали, в стражниках я был, а под конец посадили меня к сумасшедшим!.. — жалуется Марко.
— Знал я, что ничего хорошего из твоей затеи не получится, — молвил господь ласково.
— Благодарю тебя, господи, что избавил меня от мучений. Теперь я и сам не поверю причитаниям моих потомков, их скорби о Косове! А если им нужны стражники, на эту должность у них охотников хоть отбавляй — один другого лучше. Прости меня, господи, но сдается мне, что это не мои потомки, хоть и поют они обо мне, а нашего Сули Цыгана{58}.
— Я бы и послал его к ним, если бы ты так не просился. Знал я, что ты им не нужен!.. — молвил господь.
— И Суля был бы нынче у сербов самым плохим стражником. Все его превзошли! — сказал Марко и заплакал.
Бог тяжело вздохнул и пожал плечами.
Всякие чудеса бывают на свете, а в нашей стране, как многие говорят, чудес столько, что уже и чудо не в чудо. Есть у нас такие люди, которые, хоть и занимают очень высокое положение, думать совсем не умеют, и поэтому, а может быть, и по каким-либо другим причинами, начал размышлять деревенский вол, самый обыкновенный, ничем не отличающийся от других сербских волов. Одному толь ко богу известно, что заставило это гениальное животное дерзнуть заняться размышлением, когда уже все давно знают, что в Сербии это несчастное ремесло приносит только вред. Если допустить, что он, бедняга, по наивности своей не знал о нерентабельности этого ремесла в родных местах, то в таком случае ему нечего приписывать особую гражданскую доблесть; однако остается загадкой, почему все же вол начал думать, не будучи ни выборщиком, ни членом комитета, ни сельским старостой, когда никто не избирал его депутатом в воловью скупщину или — если он в годах — сенатором. А ежели он, грешный, мечтал стать министром некой воловьей страны, тогда, напротив, надо было привыкать как можно меньше думать, как делают это замечательные министры в некоторых счастливых странах, хотя нашей стране и в этом не повезло. Но в конце концов какое нам дело до того, почему в Сербии вол взялся за оставленное людьми занятие. Может быть, он начал думать, подчиняясь зову инстинкта?
Так что же это за вол? Самый обыкновенный вол, у которого, как учит зоология, есть голова, туловище и другие части тела — все, как у остальных волов; тянет он телегу, щиплет траву, лижет соль, жует жвачку и мычит. Зовут его Сивоня.